Фатум (ЛП) - Хелиантус Азура

Это не имело значения, главным было победить. Только это.

Зато компания мужа становилась всё менее раздражающей. Топор войны, казалось, был зарыт почти окончательно, хотя перепалки между нами никогда не прекращались, потому что они нас забавляли. Время, проведенное вместе, мало-помалу подточило лед, разделявший нас, и почти полностью растопило неловкость, которую я чувствовала, оставаясь с ним наедине.

Проще говоря, я привыкала к Данталиану Золотасу, но впервые в жизни не чувствовала в этом беды. Просто сама эта мысль всё еще немного пугала.

Даже сейчас, когда я находилась вместе с ним на крыше: мы оба сидели, я — подтянув колени к подбородку, он — удобно вытянув ноги, под покровом холодной, колючей ночи, устремив взгляды в темную бездну неба.

Я повернула голову, чтобы понаблюдать за ним. На его лице застыло хмурое выражение, пока он смотрел во тьму, словно пытался разглядеть в ней что-то еще. Губы сжаты в жесткую линию, волосы, как обычно, влажные.

— Кажется, тебе не нравится смотреть на ночное небо.

— Так и есть, — пробормотал он.

— Тогда почему ты всегда идешь со мной? Это уже не первый раз, — уточнила я.

— Чтобы не оставлять тебя одну. — Он пожал массивными плечами и принялся нежно поглаживать Нику; её пушистое тельце свернулось калачиком у моих ног, глазки были закрыты.

Тепло, которое она излучала, стало моим любимым способом согреться.

Изнутри скорее, чем снаружи.

Прошло порядочно времени, прежде чем я нашла что-то дельное, чтобы продолжить разговор. Не то чтобы я не привыкла молчать рядом с ним, но я хотела понять причину, заставлявшую его вести себя так.

— Почему оно тебе не нравится?

— Не знаю, я никогда не интересовался ночным небом настолько пристально. Оно просто черное. Только черное. А меня всегда тянуло к свету — возможно, потому что я знаю: это то, что никогда не сможет мне принадлежать.

я продолжала сверлить его взглядом. — Возможно, потому что ты чувствуешь, что не заслуживаешь его, этот свет. Мы всегда бежим от вещей, которых, как нам кажется, не заслуживаем.

— Возможно. Факт остается фактом: я навеки останусь тьмой, я в этом уверен.

Я перевела взгляд с него на небо, с особым вниманием рассматривая самую темную его часть — ту, где не было ни единого слабого проблеска звезд. Оно было черным, и только черным, как он и говорил.

— Ты уверен в этом только потому, что не способен увидеть, сколько красоты таится и в самой тьме. Красота есть во всем, уверяю тебя. Нам просто нужно научиться её находить.

— Прости, но я в упор не понимаю, что может быть красивого в ночи и вообще в чем-то настолько темном, что кажется, будто смотришь в абсолютную пустоту.

— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.

Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.

Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.

— Знаешь, мне тоже было трудно принять себя такой, какая я есть. Я не принимала ту часть тьмы, что была во мне и что резко контрастировала со светом на противоположной стороне. Я чувствовала себя расколотой надвое, не принимала то, что я — единство двух столь противоположных вещей. Когда я познакомилась с Эразмом, я еще не научилась это принимать, и тогда он начал постоянно повторять мне одну вещь, которая в итоге сумела меня изменить, — пробормотала я, игнорируя боль, которую почувствовала, говоря о нем.

Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.

Меня бросало в дрожь от мысли, с какой легкостью он сумел поставить под удар мою абсолютную убежденность, взращенную годами: мол, нет смысла рисковать сердцем ради того, чтобы иметь рядом человека, с которым можно провести оставшееся время.

И за это я его немного ненавидела.

— Что он тебе повторял?

— Что пытаться изменить то, что мы изменить не в силах, — это всё равно что пытаться вытереть всё море одним куском ткани. Однажды море высохнет само собой, и во всем мире не останется ни единой капли воды. Это лишь вопрос времени. Он повторял мне это каждый день на протяжении как минимум двух лет, и потом я поняла. — Я грустно улыбнулась при мысли о том, как много он для меня сделал. В глубине души я надеялась, что он сделает еще немало. — Я поняла, что в мире не существует ни единого существа, в котором была бы только тьма или только свет. В нас есть и то, и другое. И зрелость заключается в том, чтобы распознать, в какие моменты позволить одному из них взять верх.

— Думаю, моя лампочка тогда окончательно перегорела. Во мне нет ни единого проблеска света, Арья, и я уже смирился. Больше всего я боюсь того, что однажды ты перестанешь его искать. — Он посмотрел на меня с такой глубокой печалью, что мне захотелось пальцами разгладить эти ужасные хмурые морщины, прорезавшие его лоб.

Я снова перевела взгляд на небо. — В ночи живут звезды, а в закате солнца есть частица лунной тьмы. В любой тьме есть свой слабый свет, и в любом свете есть своя слабая тьма.

— Свет хотя бы полезен, он нужен, чтобы мы видели то, что без его присутствия не смогли бы обнаружить. От тьмы же нет никакого толку.

Когда я снова на него посмотрела, то удивилась, увидев его так близко. Наши локти соприкасались, наши бедра были прижаты друг к другу, и я почти видела собственное отражение в его светлых радужках. — Тьма настолько прекрасна и, вопреки расхожему мнению, общительна, что позволяет звездам составлять ей компанию. Она позволяет им освещать себя, потому что порой найти верный путь самостоятельно не так-то просто, а звезды, в свою очередь, позволяют убаюкивать себя её мягким объятиям, которые окружают их и дают им сиять.

Его пронзительный взгляд заставил меня замолчать; он жаждал чего-то, что я не была уверена, что смогу ему дать или даже что вообще этим обладаю. — Если вдуматься, звезды были бы бесполезны, если бы их создали только ради света; если бы не существовало тьмы, мы бы их даже не увидели. Они не были бы так прекрасны, потому что находились бы не на своем месте, и в этом, я думаю, вся суть жизни. Возможно, проблема не в том, что ты бесполезен, а в том, что ты бесполезен именно в том месте, где находишься сейчас.

Он вдохнул, слегка покачивая головой, словно не мог обрести покой. — Ты понятия не имеешь…

Он замолчал, пораженный хриплым звуком собственного голоса. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу.

— Ты хочешь этого только ради удовлетворения — обладать тем, чего не было у остальных, — неуверенно пробормотала я.

— Нет, Арья, потому что я жажду не только твоего великолепного тела. Это твой разум выносит мне мозг, это твои рассуждения и твое видение жизни заставляют меня поражаться, это твои глаза преследуют меня в кошмарах, а вкус твоих поцелуев я помню даже в своих снах.

Я заставила себя не реагировать на его слова.

Однако через несколько секунд я обнаружила себя лежащей на черепице, а его тело — прижатым к моему. Его ноги были между моих, его большие ладони идеально обхватывали мои запястья, а его глаза, ставшие теперь золотыми, были прикованы к моим. Он внезапно опустился ниже, вплотную прижавшись к моему телу и давая мне кожей почувствовать, насколько велико его желание. Это было неоспоримое доказательство.

Яростный жар обжег меня с головы до пят, раздуваемый его горячим дыханием, которое касалось моего уха, пока он шептал. — Ты правда думаешь, что простое физическое влечение может дойти до такой точки? До того, чтобы чувствовать, как кожа горит от желания коснуться тебя; до того, чтобы ощущать, как тело дрожит от потребности обладать тобой; до того, чтобы не находить смысла в существовании собственных губ, если они не могут целовать твои… ну что, флечасо? Ты правда веришь, что влечение может зайти так далеко?