Среди чудовищ - Джулия Рут

— Позволишь?

Я не поворачиваюсь сразу. Бережно раскладываю на подстилке оставшиеся с осени яблоки и только потом смотрю на него — стоит на пороге, неспособный его переступить. Впускать его даже в сени я не хочу.

— Подожди снаружи.

Он кивает и делает шаг назад, в темноту по зимнему холодного вечера. Я не глядя снимаю с крючка чью-то накидку — судя по размеру, это Кьелла — и кутаясь в нее, выхожу на крыльцо.

— Ну?

Аран смотрит тоскливо, но все равно улыбаясь.

— Я хотел… извиниться.

Пальцы у меня стынут, стынет в животе, и я плотнее запахиваю накидку. Ладно. Он имеет на это право.

— Я… поступал с тобой очень дурно… вернее, не совсем я… но то, что приходило под этим лицом, всегда было частью меня… не всегда я мог полностью этим управлять… чаще оно управляло мной.

Я молча смотрю на него, не пытаясь понять, правду ли он сейчас говорит. По большому счету это уже неважно.

— Ты спас меня, — говорю я негромко. — Чем бы ты ни был… химерой или еще чем, но ты спас меня тогда в лесу. Я благодарю тебя за эту помощь.

Он вздрагивает — все понимает и улыбается снова, как никогда раньше. Как никогда раньше не улыбался… как никогда больше не будет.

— Скажи… — шепчет он едва слышно. — Скажи… я стал для тебя особенным?.. Я занял хоть какое-то место в твоей жизни?

Кивнуть — легче легкого. Это ничего мне не стоит. Это не будет ложью в полноценном её смысле.

— Я точно буду тебя помнить.

В глазах его расцветает что-то, отдаленно похожее на радость. Он неловко кладет руку на загривок — жест, который я часто видела у Кьелла. До последнего… до последнего повторяет за ним…

— Спасибо… нет… благодарю тебя. Благодарю, что дала мне место не в своем сердце — хотя бы в своей памяти.

Солнце практически село — сумерки практически кончились. От холода у меня уже онемели ноги. Мне пора возвращаться, ему — тоже. Он это понимает лучше меня — делает странный жест рукой и поворачивается спиной.

— Аран, — окликаю я его, когда он делает шаг в темноту. Он уже не оборачивается на мой голос.

— Да?

— Я могу задать один вопрос?

— Конечно.

Вдохнуть темноту полной грудью — и позволить ей на миг стать частью меня.

— Скажи… ты ведь уже умер, да?

Во мраке ночи контуры тела его идут рябью.

— Да, — отвечает он тихо. — Я уже умер.

6-7

Когда опустившийся мрак поглощает дом окончательно, вернувшийся из лесу Кьелл находит меня в сенях с ногами на лавке. Молча стоит надо мной несколько минут, смотрит, пока тела незримо касаются мягкие теплые волны.

— Лест? Все нормально?..

Я медленно поднимаю голову — в темноте контуры тела его практически сливаются с пространством вокруг.

-... Нет. Не нормально.

Он ничего больше не говорит — молча он берет меня на руки и несет в спальню; там, плотно закутав в одеяло, обнимает крепко и долго, бесконечно долго сидит так со мной в полумраке и тишине. Такими нас и застает вернувшийся домой Бьорн. Он тоже ничего не говорит, во всяком случае вслух. Знают ли они?.. Стоит ли спрашивать?.. Ступор такой силы, что даже сердцебиение замедлилось, охватил меня с головы до ног, и само движение мысли во мне почти прекратилось.

Когда меня обнимают уже с двух сторон, тело наконец ощущает, как сильно оно замерзло. Оно пытается дрожать, но там, где только начинается моя слабость, уже воцаряется их сила. Позволить этой силе наполнить меня — и растечься по груди, в которой тяжело бьется усталое доброе сердце. Сколько же ты пережил… и сколько еще придется?.. С другой стороны — сердце жгучее, жадное… тебе всегда будет мало — но ты никогда об этом не скажешь. Такие разные, они протянули свои струны на встречу друг другу — и сплелись внутри моего.

Кто первым притянул к себе?.. Кажется, Кьелл… только он целует так, словно хочет поглотить, обнимает так, словно хочет затащить себе под ребра. Жадно зарываясь в волосы, он сжимает шею, давит на затылок пальцами и торопливо срывает поцелуй за поцелуем, словно они у меня вот-вот закончатся. Бьорн за спиной словно монолит — но монолит живой. Тяжелые горячие ладони лежат на животе, мягко его оглаживая — он ждет. Он знает, что за зверь внутри у Кьелла — и что он не успокоится, пока не получит свое. Когда тот наконец оставляет мое лицо и спускается ниже, захватывая зубами кожу у основания шеи, часто-часто дыша, теплый влажный выдох срывается с губ и падает в тишину, как первая капля грядущего ливня. Вскинутый на меня взгляд вопрошает беззвучно — так же беззвучно я ему отвечаю.

А больше ему и не надо.

Обессиленным и словно обескровленным телом я прислоняюсь к Бьорну и сгибом коленей оголяю ноги. Всей полнотой и силой ладони обхватив бедра, не сводя с меня взгляда, Кьелл опускает голову и прижимает губы к холодной белизне обнаженной кожи. Водит ими вверх и вниз, вверх и вниз… дразняще меняет на язык, оставляя долгие влажные полосы, чтобы слегка подуть — и тихо рассмеяться, когда я заерзаю и выдам что-то невнятное. Пока он развлекается с моими ногами, ладони Бьорна тоже приходят в движение — он накрывает грудь, безошибочно зажимая возбужденные соски, и очень быстро Кьеллу становится не до смеха. Неотрывно смотрит он на руки Бьорна, смотрит в мое лицо, и его собственное заостряется.

— Дай… — шепчет он лихорадочно, тянется к нам всем телом. — Дай мне тоже…

— Ты лучше там… внизу, — откликаюсь я эхом.

Черты лица его — почти волчьи.

— Как прикажешь…

Закусить ладонь приходится почти сразу — потому что он стаскивает белье одним движением, а вторым склоняется и размашисто проводит между ног горячей шершавостью языка. Из глаз разве что искры не сыпятся, когда Бьорн мягко забирает у меня руку и хрипло шепчет на ухо:

— Не надо… здесь только мы…

Очень быстро меня начинает трясти, и теперь уже дрожь мою никто не гасит — только крепче сжимаются твердые мужские пальцы на бедрах, словно погружаясь в их мягкость еще глубже. Пока один нещадно разлизывает между ног, второй тревожит грудь до искрения неспешными, тянущими движениями — зажимая и чуть оттягивая воспаленные от возбуждения соски. Словно со стороны я слышу звуки, рожденные из горла —