Червонец - Дария Каравацкая
Они выехали за железные ворота, оставив позади знакомый, давящий своим постоянством мир замка. Дорога, укатанная снегом, вела их через застывший лес. Воздух был холодным и острым, словно лезвия ножей, но в груди у Ясны пылал жар. Она слышала лишь дробный перестук копыт, свист ветра в ушах и собственное учащённое дыхание.
Мирон ехал чуть впереди, его спина в теплом тулупе, такая прямая и надежная, была точно ярким огоньком в этом белесом безмолвии. Время от времени он замедлялся, равняясь, и тогда его быстрый оценивающий взгляд скользил по ней, проверяя, всё ли в порядке, держится ли крепко. Он не произносил ни слова, но в этой молчаливой заботе ощущалось столько тепла, что речи были бы излишни.
Вот он в очередной раз обернулся, его глаза, голубые и пронзительные даже в зимнем мареве, встретились с ее взглядом.
– Держись ближе, – коротко бросил он. – Здесь тропа разбита. Скоро будем подъезжать.
Она кивнула, чувствуя, как странное спокойствие наполняет ее. Да, вокруг был незнакомый, а оттого волнующий мир. Да, их ждал заезд в город, полный, как она знала, недоверия и страха людей. Но здесь, сейчас, в ритме топота скакунов, в кратких взглядах Мирона, в запахе его плаща, который окутывал ее, была крепкая и надежная безопасность. Он был ее щитом. И, наблюдая, как он уверенно ведет их сквозь заснеженную чащу, Ясна понимала – с ним нечего бояться.
Спускаясь по склону холма, Ясна замерла в седле, завороженная. Город, раскинувшийся внизу, казался ей иным миром, живой иллюстрацией к одной из тех книг, что пылились в замковой библиотеке. Он был огромен, шумен и невероятно сложен.
После однообразных пейзажей леса и уединения замка это буйство жизни и красок било в глаза. Среди привычных деревянных срубов, дымок от которых поднимался ровными столбами в морозный воздух, высились строения – белокаменные, как сливки, и бурые, из потемневшего от времени камня. Они стояли прочно, основательно, словно вросли в землю на века. В таких домах люди оседали поколениями, приезжая за лучшей, насыщенной жизнью из сел и деревень. И от каждой крепкой, могучей постройки веяло своей глубокой историей.
Город был обнесен высокой крепостью, частично каменной, частично сделанной из сруба, рассеченной внушительными воротами, над которыми возвышалась сторожевая башня. Но больше всего ее поразили церкви! Не одна, а несколько, с луковками глав, сиявших на бледном зимнем солнце матовым серебром, нежной синевой и темной позолотой. Колокольный перезвон, густой и завораживающий, плыл над городом, смешиваясь с гомоном площади и скрипом полозьев.
«Неужели люди живут среди всей этой красоты… каждый день?» – пронеслось в голове, и она на миг представила себя не гостьей, а жительницей одного из этих резных теремов с причудливыми коньками на крышах.
Они въехали в ворота, и мир сузился до улочек, мощенных крупным булыжником. Воздух загустел от запахов дыма, конского навоза, свежего хлеба из ближайшей пекарни и чего-то терпкого, хмельного. Ясна жадно всматривалась в детали: вот женщина в цветастой поневе и расшитом кожухе вывесила на забор выбивать ковер, вот два мальчишки с криком гоняли по обледеневшей луже плоскую корягу, вот старик-ремесленник в плотном армяке прямо на улице чинил лохань, умелыми движениями постукивая инструментом.
Но очень скоро восхищение сменилось тревожной щемящей нотой. Она стала замечать взгляды. Сперва редкие, украдкой брошенные из-за ставен или угла избы. Затем народ посматривал всё чаще, наглее. Люди замирали, завидев их маленький экипаж. Кто-то крестился в испуге. Кто-то, проходя мимо, суеверно плевал себе под ноги, бормоча что-то невнятное. Чей-то ребенок, уставившись на Мирона широкими глазами, громко расплакался и спрятался в складках мамкиной юбки.
Обрывки фраз долетали до нее, жесткие и колючие:
«…глянь, это же он… Вон, уродец это, со шрамами…»
«…а там девка его, ведьма… Прячет седую метку под платками… Не смотри так, а то хворь нашлет…»
«…Волколак проклятый, зачем явился, несчастья нагонит…»
Ясна съежилась, почувствовав, как жар стыда и обиды разливается по щекам. Ее пальцы в мягчайших варежках с вышитой рябиновой ветвью тут же сжали поводья крепче. Она украдкой взглянула на Мирона.
Он ехал в седле прямо и неподвижно. Лицо его было невозмутимо, почти бесстрастно, уверенно, лишь крепко сжатая челюсть выдавала внутреннее напряжение. Он не опускал головы, не отворачивался. Вместо этого повернулся к ней и заговорил – нарочито громко и спокойно, перекрывая шепот и враждебное шушуканье.
– Смотри, Ясна, вот там на развилке две дороги, – его голос прозвучал удивительно ровно, лишь чуть более строгим, чем обычно. – Правая ведет к Гончарному ряду. Мастера местные – легендарные умельцы! К ним в ученики съезжаются лучшие таланты со всей округи. А левая – на центральную площадь. Туда мы как раз направляемся.
Он рассказывал как ученый, повествуя об истории построек, указывая на особенности архитектурных решений, показывая ей местные улочки. Пусть он и бывал здесь редко, но в каждом жесте чувствовалась его любовь и забота об этом городе. Он рассказывал ей обо всех ремесленных лавках, кивал знакомым купцам, которые, смущенно кряхтя, снимали перед ним шапки, в то время как в их глазах читалась та же смесь неприязни и уважения. И его ровный, почти будничный тон, это показное спокойствие вопреки осуждающим и испуганным сплетням горожан были таким пронзительным актом мужества, что у Ясны сжалось сердце. Она знала, что жест предназначался не столько горожанам – ради них он вряд ли стал бы так громко описывать все вокруг. Он поступал так ради нее, чтобы успокоить, чтобы пересуды сплетников ее не задевали.
И страх действительно отступил, сменившись горячей гордостью за него, жалостью к жестокой судьбе и желанием быть рядом, защитить от косых взглядов так же, как сейчас поступал он. Не думая, совершенно случайно, она пришпорила своего коня, подъехав к нему так близко, что их колени почти соприкоснулись. Вот так было лучше, просто ощущать рядом свою крепость, своего верного союзника.
Они выехали на просторную площадь, запруженную народом. Здесь, в эпицентре городской жизни, напряжение кратно возросло. На экипаж оборачивались, на них открыто показывали пальцами. Но теперь внутри Ясны что-то щелкнуло. Она смотрела на людей не испуганно, а с вызовом. Пусть смотрят. Если хотят – пусть шепчутся. Можно судить людей сколь угодно, но в чем смысл, если вы не зрите в душу? Только там есть шанс подсмотреть истину. Они не знают ни ее, ни Мирона. Не знают, какое сердце бьется под этой строгой одеждой и переплетением бледных шрамов.
Мирон, словно вовсе ничего такого не замечая, указал на массивное здание с вывеской, изображавшей горшочек
