Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

От неё я узнала, что все ушли в Сан-Годенцо – на кулинарное состязание, а потом на суд, и до сих пор не возвращались.

– Вот лентяи! – сказала я в сердцах. – Как они могли оставить вас одну?

– А ты за меня не волнуйся, – хихикнула вдруг синьора Ликалепни и хитровато посмотрела на меня одним глазом.

– Не надо волноваться? – уточнила я.

Тон её мне совсем не понравился, да ещё она очень быстро закрыла глаз и приготовилась дремать дальше. На столе стояла миска с кашей, лежали варёные яйца, ломти хлеба, и маринованные оливки были насыпаны горкой в мисочку. Здесь же стоял кувшин с вином.

– Вижу, вы тут неплохо проводили время, тётушка, – сказала я, не удержалась и добавила: – Не такая уж вы и беспомощная.

Она снова открыла один глаз, потом усмехнулась.

– По-моему, вам есть, что мне сказать, – заметила я. – И лучше бы вы не держали секреты в себе. Опасно, знаете ли.

– Вот гляжу на тебя и думаю… – сказала тётушка Эа, открывая и второй глаз.

– О чём думаете?

– Ты такая умная, а ничего не понимаешь.

Разговор нравился мне всё меньше и меньше. Надо было взять с собой Марино… Впрочем, вряд ли при нём синьора стала бы говорить откровенно. А со мной она откровенна? Вряд ли… Может, это она пыталась придушить меня?..

– Что я должна понимать? Скажите прямо, – потребовала я, на всякий случай отступая к двери на пару шагов.

Если тушка Эа решит на меня напасть, я успею выскочить, а там сад не даст меня в обиду. Да и Марино рядом…

Но синьора не собиралась на меня нападать. Она сказала, стараясь устроиться в кресле поуютнее:

– Дорогая, если бы я говорила прямо, меня уже на свете не было. А я хочу дожить свой век спокойно, – и она снова закрыла глаза, показывая, что говорить не намерена.

– Вы зря молчите, синьора. Если боитесь Чески…

– Ческа – дура, – сказала тётушка Эа неожиданно резко Андрэа. – Но она моя сестра, поэтому я её не боюсь.

– Боитесь кого-то другого? – осторожно задала я вопрос. – Кого же?

– Тебя боюсь, – ответила она и усмехнулась. – Но я ничего не видела и ничего не знаю, так можешь быть спокойна. Иди уже к своему адвокату. Он заждался, поди.

Я вернулась к дому в нехороших раздумьях.

Марино уже поставил коня под навес, привязал и задал корма.

– Тут только сестра Чески, – сказала я. – Она очень странно говорила со мной…

Я повторила слово в слово наш разговор.

– Марино, она определённо что-то знает!

– Или не знает ничего, и просто считает тебя ведьмой, – заявил он.

– Ты шутишь?!. – возмутилась я. – Какая ведьма?

– А я и сам в это готов поверить, – сказал он, сгребая меня в охапку. – Околдовала же ты меня.

– Голова твоя пустая, – сказала я, постучав указательным пальцем ему по лбу. – Хочешь сам поговорить с тёткой?

– Нет, – ответил он и шепнул мне на ухо: – Кое-что другое хочу.

Что он хотел, было ясно безо всяких слов. Но я настояла, что сначала надо вымыться, нормально пообедать и приготовить ужин. И собрать хотя бы груши – они уже перезревают.

Так мы и сделали.

Мылись по очереди, потому что Марино сбежал из бани сразу же, как только я поддала пару.

– Неженка! – крикнула я ему вслед.

Сама я мылась долго и с удовольствием, потом окатила всё кипятком, навела тёплой воды в таз и приоткрыла дверь, чтобы было не так жарко.

Пока Марино мылся, я успела немного отдохнуть, нарезала хлеб и сыр, собрала фруктов и зелени, и даже попыталась растопить печь, но безуспешно.

Когда мой муж вернулся – чистый, благоухающий свежестью, со влажно вьющимися кудрями, то печь сразу запылала, и мы получили прекрасную шкворчащую яичницу, посыпанную петрушкой и зелёным луком.

После еды мы расстелили одеяло под апельсиновыми деревьями, чтобы переждать жару, а потом заняться грушами, но до груш дело не дошло, потому что мы уснули, едва легли голова к голове, среди травы, в которой прятались маленькие, хрупкие фиалки.

Проснулась я оттого, что Марино гладил меня по лицу кончиками пальцев и тихо звал по имени.

В саду сгущались душистые сумерки, и я махнула рукой на груши. Повисят ещё день – уже погоды не играет.

Мы с Марино начали целоваться, но потом как-то смущённо перестали.

– Ты подумал о том же, о чём и я? – спросила я негромко.

– Тут всё наблюдает за нами, – ответил Марино, невольно оглядываясь. – И даже дом живой.

– Да, мне тоже не по себе, – призналась я. – Боюсь, супружеский долг нам придётся выполнять только в твоём доме. У него точно нет ни глаз, ни ушей.

Марино засмеялся, но потом помрачнел.

– Что такое? – я разгладила пальцем морщинку, появившуюся между его бровей.

– Я бы хотел, чтобы ты пока пожила здесь, – сказал он серьёзно, даже строго. – Пусть здесь всё смотрит, и всё слышит, но я спокоен, когда ты в этом саду. Он защитит тебя.

По макушкам деревьев над нашими головами пробежала волна, как от ветра. Вот только ветра не было. Сад услышал слова моего мужа и согласился с ним.

– Но я хочу жить с тобой! – я испугалась, что сейчас он скажет, что мне надо остаться, а он уедет в Сан-Годенцо.

– Я буду уезжать в Сан-Годенцо, – сказал Марино, – и возвращаться сюда. К тебе. Ну а иногда… ты будешь ко мне приезжать.

– Иногда? – я обняла его. – Ты думаешь, я соглашусь на «иногда»? Вот точно нет!

Мы снова поцеловались – робко, почти украдкой, а потом Марино снова оглянулся и шёпотом спросил у меня:

– Он везде видит?

– Не знаю, – сказала я тоже шёпотом. – Но за изгородью у него силы нет.

– Если нет силы, это не значит, что он не видит, – уныло ответил Марино.

– А давай прогуляемся к озеру? – предложила я. – Там тихо, пустынно… Найдём где-нибудь укромный уголок…

Он притиснул меня к себе так резко и сильно, что у меня дух