Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Он заметил, как она крестилась? Заметил, что она не знает слов? Или он знает про её «бизнес» и про «перса» больше, чем кажется?
Марина поспешно опустила глаза в пол.
Но затылком почувствовала: на неё поставили метку.
«Тебя посчитали, Марина, — пронеслось в голове. — Церковь — это не только молитва. Это место, где власть видит всех. И Феофан теперь не спустит с тебя глаз».
Они вышли на крыльцо храма, и мир, до этого запертый в душном, ладанном полумраке, внезапно взорвался ослепительной белизной.
Марина зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Февральское солнце, набравшее силу к полудню, немилосердно било в глаза, отражаясь от девственно-чистых сугробов. Воздух, после тяжелого церковного духа, казался жидким льдом — он обжигал легкие, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.
— Гляди, Марина, — тихо сказала Евдокия, поправляя на плече дорогую меховую опушку. — Красота-то Божья.
Марина открыла глаза и замерла. Перед ней развернулась панорама, достойная кисти великого мастера, — монументальная и суровая.
Белокаменный собор, увенчанный пятью мощными шлемовидными куполами, возвышался над городом, словно скала. Его стены, ослепительно белые на фоне пронзительно-синего неба, казались вырезанными из огромного куска сахара. По куполам, едва тронутым инеем, медленно сползали золотые блики.
Вокруг собора, на площади, кипела жизнь. Сотни людей в пестрых одеждах — от серых крестьянских овчин до ярких купеческих кафтанов — рассыпались по снегу, словно горох. Слышалось ржание коней, скрип полозьев и хруст снега под тысячами ног. Над площадью плыл звон — не тот торжественный, благовестный, что созывал на службу, а праздничный, переливчатый трезвон малой звонницы.
Марина посмотрела вниз, на город, раскинувшийся у подножия холма. Дым из сотен труб поднимался в небо вертикальными прозрачными нитями. С этой высоты всё казалось маленьким, игрушечным: и её кофейня на въезде, и тесные улочки, и замерзшая река, опоясывающая город серебряным обручем.
Это был её город. Враждебный, непонятный, пахнущий дымом и навозом, но теперь — единственный.
— Поедем, Марина, — Евдокия коснулась её локтя. — Пора. Скоро заговенье, дел в тереме невпроворот.
Марина кивнула, но прежде чем шагнуть к возку, еще раз обернулась. Она кожей чувствовала на себе чей-то взгляд.
Там, в толпе мужиков у входа, мелькнула серая шапка Дьяка. Он стоял неподвижно, сложив руки в рукава кафтана, и смотрел ей прямо в спину.
В этом взгляде не было вражды, только ледяное ожидание. Словно он смотрел на джезву в песке, гадая: когда именно она закипит и убежит?
Марина подобрала подол чужого, вишневого летника и шагнула в возок.
«Тонкий лед не треснул, — подумала она, кутаясь в мех. — Но он стал прозрачным. Совсем прозрачным».
Сани сорвались с места, унося её прочь от белого собора, в мир желудей, специй и ожидания мужчины, который изменил всё.
Глава 10.2
Пациент с башни и план обороны
Вечер опустился на город не плавно, как обычно, а рухнул тяжелой, серой плитой.
Еще час назад светило яркое, злое солнце, а теперь за окнами выла вьюга. Ветер бился в новые ставни, словно стая голодных псов, требующих впустить их погреться.
Внутри «Лекарни» было тепло, но как-то… тревожно.
Свечи горели ровно, но тени по углам казались гуще и длиннее, чем обычно.
Ивашка сидел на лавке, поджав ноги, и вместо того, чтобы хрустеть пряником, вслушивался в вой за стеной.
— Бабка Анисья сказывала, — тихо проговорил он, глядя на темное стекло, — что в такую ночь нельзя на перекресток смотреть. Лихо ходит. Белое, высокое… Кого пальцем тронет — тот кровью харкать будет до весны. Или умом тронется.
— Типун тебе на язык, — буркнула Дуняша, перекрестившись на образа. — И так тошно. Хозяин вон… не в духе.
Марина посмотрела в угол, где обычно обитал Афоня.
Домового не было видно. Он не вышел к ужину. Из-под печи доносилось только глухое, сердитое ворчание и странный звук — будто кто-то точил маленькие ножи друг о друга.
Афоня чувствовал Изнанку. И ему не нравилось то, что он чувствовал.
Марина стояла у своей новой витрины-лесенки. Она переставляла баночки с «Боярским сбором», пытаясь успокоиться пересчетом товара.
Новая вывеска над крыльцом скрипела на ветру: «Скрип-скрип…»
«ЛЕКАРНЯ».
Зачем она это написала? Чтобы успокоить попов?
Но ведь она не врач. У неё есть аптечка из XXI века (пара таблеток, бинт, спирт), но она бережет их как зеницу ока. А лечить желудями и кофе серьезные болезни…
Внезапно в дверь ударили.
Не постучали. Ударили чем-то тяжелым, окованным железом. Раз, другой.
Это был не стук гостя. Это был стук беды.
Дуняша взвизгнула, выронив полотенце. Ивашка скатился с лавки, хватаясь за кочергу (сработал инстинкт улицы).
— Открывай! — раздался глухой, хриплый голос сквозь вой ветра. — Лекарня тут или кабак⁈
Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Ивашка, засов, — скомандовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Мальчишка налег на тяжелый брус.
Дверь распахнулась, впуская клуб снега и ледяного пара.
В избу ввалились двое.
Первый — огромный, в заснеженном тулупе, с бородой, превратившейся в ледяную корку. На поясе — меч. Это был Десятник городской стражи, Кузьма. Марина видела его пару раз у ворот — суровый мужик, который обычно и бровью не вел.
Сейчас в его глазах плескался страх.
На плечах он держал второго.
Молодого парня, совсем мальчишку. Тот висел тряпичной куклой. Лицо его было не просто бледным — оно было сине-фарфоровым, прозрачным. Глаза открыты и смотрят в пустоту. Рот искривлен в беззвучном крике.
— Принимай, лекарица! — прохрипел Кузьма, втаскивая тело в тепло. — Ты ж вывеску повесила! Спасай!
Он сгрузил парня на широкую лавку.
— Что с ним? — Марина подскочила к больному. — Обморожение?
Она схватила руку парня. Ледяная. Но не как у замерзшего на улице. Это был какой-то мертвый холод, словно он пролежал в сугробе неделю.
— Если бы… — Десятник сорвал шапку, отряхивая снег. — На стене стоял. На дальней башне, что к лесу смотрит. Сменщик пришел — а он стоит, в лес глядит. И не дышит почти. И слово молвить не может.
Кузьма перекрестился.
— Морока хапнул. Нечисть там, барыня. За стеной. Ходит. Дышит. Он её увидел.
Марина посмотрела в глаза парню. Зрачки расширены, на свет свечи не реагируют. Пульс — нитевидный, редкий-редкий.
«Глубокая гипотермия. Плюс шок. Кататония», — щелкнул диагноз.
В средние века сказали бы: «Душа отлетела, тело стынет».
Но Марина знала: он еще здесь. Просто его «батарейка» села в ноль.
Ей нужно было запустить сердце. Разогнать кровь. Вернуть тепло в ядро.
И у неё было оружие против холода.
— Дуня! — рявкнула она
