Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

Глава 12

– Эта жестокая женщина безо всякой жалости собиралась отнять жизнь у юной, невинной, прекрасной девушки! – закончил обвинительную речь синьор Обелини и театральным жестом выбросил вперёд руку, указывая на меня: – Посмотрите на неё! Такое невинное, милое личико! И оно скрывает такую чёрную, поистине дьявольскую душу! Ревность, зависть, месть – всё это превращает человека в чудовище. Женщина, охваченная этими низменными чувствами, становится мерзкой, как жаба! Женщина, из ревности покусившаяся на жизнь светлого, ангелоподобного существа, заслуживает самого жестокого наказания!

– Это неправда! – не выдержала и закричала я. – Никакого яда…

– Тише! – осадил меня Марино, схватив за руку. – Ни слова!

Мы находились в том же самом зале суда, где я когда-то смотрела процесс по делу об убийстве синьором Азинелли. Несмотря на поздний час, зал суда открыли, и он был полон до краёв. Люди сидели и стояли чуть ли не на головах друг у друга, а в двери пытались зайти новые и новые зрители.

Был вызван судья, рядом с ним, как тень, находился миланский аудитор. Марино Марини занял место адвоката, на стороне обвинения, поддерживая семью Барбьерри, выступал уже знакомый мне синьор Обелини, а я… а я сидела на скамье подсудимых.

Цепей на меня, правда, не надели, и это был не настоящий процесс. Просто сейчас надо было «поговорить» о случившемся, чтобы решить, что делать дальше. Что делать со мной.

Синьор Обелини толкнул такую речь, что я сильно подозревала, что она была написана заранее. А значит…

– Я не буду молчать! – сказала я громко и возмущённо, совершенно не обращая внимания на знаки, которые подавал мне Марино. – Это попытка погубить наш с маэстро Зино бизнес. После того, как проиграли конкурс… состязание, семья Барбьерри устроила провокацию! Отравление подстроено! Никто кроме синьорины Козимы не отравился нашими блюдами!

– Всё верно! – рявкнул маэстро Зино, сидевший в первом зрительском ряду.

– Подстроено! – закричала Ветрувия откуда-то из толпы.

Люди зашумели, но тут выскочил синьор Барбьерри. Отпихнув синьора Обелини, он напустился на меня:

– Я подстроил отравление собственной дочери?! Я – честный и почётный гражданин этого города! А вот вы – интриганка, распутница и тёмная личность! Вы отравили мою дочь из ревности! Вы отравили своего мужа! Все об этом знают!

– Да! Знают! – закричали в толпе, и зрители зашумели с новой силой.

– Господин судья, – сказал Марино Марини спокойно, и все сразу притихли. – Мне бы хотелось, чтобы в этом зале не произносили голословных обвинений против моей клиентки…

– Вашей клиентки?! – так и взвился Барбьерри. – Вы предатель, синьор! Вы помолвлены с моей дочерью! А защищаете её убийцу!

Шум поднялся такой, что судья вынужден был несколько раз ударить в маленький гонг. Миланский аудитор стоял за креслом судьи – почти незаметный, в скромной неброской одежде, он наблюдал за нами, как за крысами в бочке. Словно выжидал, кто кого загрызёт.

– Ваша дочь жива, – ответил Марино на обвинения своего почти тестя. – Она пострадала, но её жизни ничто не угрожает…

– Она спаслась чудом! – выкрикнул безутешный отец и принялся стенать на разные лады.

– У вас нет сердца, Марино Марини! – крикнул синьор Обелини и снова выбросил руку, указывая на Марино длинным пальцем.

– Сердце тут ни пи чём, синьор, – спокойно возразил Марино. – Я – адвокат этой синьоры и обязан её защищать.

– Вы обязаны защищать мю дочь! – заорал Барбьерри с новой силой. – А эту мерзавку надо немедленно отдать под суд! Отправить в тюрьму!

– Как можно эту страшную женщину?! – вторил ему синьор Обелини. – Закон против неё!

– Её вина не доказана, – произнёс Марино хладнокровно и обратился к отцу Козимы: – Синьор Барбьерри! Когда я стану мужем вашей дочери, и если вдруг её обвинят в покушении на убийство, вы, полагаю, сразу предложите мне отказаться от неё и передать властям? И откажетесь от дочери сами?

Синьора Барбьерри раскрыл рот, разом растеряв весь пыл.

Зрители начали аплодировать, поддерживая Марино. Маэстро Зино затопал ногами, а Ветрувия сорвала с головы косынку и махала ею, выкрикивая «Свободу Апо!».

– Не играйте словами! – синьор Обелини перекричал всех. – К чему это благородное позёрство, если всем ясно, что вы просо защищаете свою любовницу!

Снова поднялся шум, снова крики, и я больше не смогла терпеть.

– Вы лжёте! – крикнула я в лицо обвинителям, вскакивая со скамейки. – Это всё неправда!

– Тише, – снова велел мне Марино и положил руку мне на плечо, усаживая обратно. – Это голословные обвинения, – продолжал он громко и чётко, безо всяких эмоций, – оскорбление, высказанное публично, в зале суда. Прошу господина судью обратить на это особое внимание.

– Верно, синьор Обелини, – заявил судья, хмурясь. – Прошу не повторять площадные сплетни, а говорить по существу. Если у вас есть претензии, подайте жалобу.

– Да, ваша честь, – Обелини поджал губы и вскинул голову, показывая, что остался при своём мнении.

– Синьор Марини, – теперь судья повернулся в нашу сторону, – честно говоря, ваше участие в судьбе вдовы Фиоре несколько настораживает и вызывает некоторые подозрения в вашей пристрастности…

– Синьора Фиоре мне платит, – сказал Марино, перебив его. – Вы же не подозреваете, что синьор Обелини пылко влюблён в синьора Барбьерри и поэтому представляет его интересы?

Хохот в зале грянул такой, что я заткнула бы уши. Но так можно было пропустить что-то важное. Хотя… что нового я тут услышу? Главное, чтобы услышали меня.

Но Марино спокоен, он никогда не проигрывал судебных дел. Он защитит меня…

– Предлагаю, – снова заговорил Марино, и стало тихо, – предлагаю до тех пор, пока не будет поставлен точный диагноз синьорине Барбьерри, успокоиться и не делать поспешных выводов. Дождёмся вердикта врачей, а пока разойдёмся, чтобы отдохнуть перед завтрашним днём. День отдыха закончился, завтра предстоит работа.

Кто-то в зале поддержал, что пора расходиться, кто-то настаивал, что надо сразу разобраться во всём.

Судья потирал подбородок, не зная, на что решиться, и тут заговорил синьор дела Банья-Ковалло, молчавший до этого.

– Полагаю, синьор Марини прав, – сказал он негромко, но его сразу услышали, и в зале стало тихо. Притихли даже те, кто стоял в коридоре.