Потусторонние истории - Эдит Уортон
Факсон испытал такой шок, что даже забыл, где находится. Он будто издалека услышал голос Райнера: «Ваша очередь, мистер Грисбен!», затем голос Грисбена: «Нет-нет, сначала мистер Факсон», и почувствовал, как ему в руку вложили перо. Факсон машинально взял его, не в силах пошевелиться или хотя бы понять, чего от него хотят, и тут осознал, что мистер Грисбен по-отечески указывает место, где следует расписаться. Ему стоило больших усилий сосредоточиться и поставить подпись, а когда он наконец распрямился (со странным ощущением тяжести во всем теле), за спиной Лавингтона никого не было.
Факсон мгновенно почувствовал облегчение. Он не понял, как тот человек ухитрился так быстро и бесшумно исчезнуть, но поскольку дверь за мистером Лавингтоном закрывала портьера, решил, что незнакомец просто скользнул за нее. Так или иначе, он ушел, и ощущение тяжести как рукой сняло. Молодой Райнер зажег сигарету, мистер Балк расписался на документе. Мистер Лавингтон, переставший сверлить глазами племянника, изучал необычную белую орхидею, стоящую у подлокотника. Все как по волшебству встало на свои места, ничто больше не тяготило, и Факсон поймал себя на том, что улыбается в ответ на долгожданное приглашение хозяина дома:
– А теперь, мистер Факсон, идемте ужинать!
III
– Ума не приложу, как меня угораздило зайти не в ту дверь; я думал, вы сказали: вторая слева, – извинялся Факсон, пока они с Фрэнком Райнером следовали за дядей и его гостями по галерее.
– Правильно, только я, видимо, не упомянул, по какой из лестниц. По той, что ближе к вашей спальне, нужная дверь была бы четвертой справа. Дом очень путаный, потому что дядя каждый год обязательно что-нибудь да пристраивает. Вот эту комнату для картин современных художников он добавил прошлым летом.
Юный Райнер остановился, открыл одну из дверей и коснулся электрического выключателя, отчего на стенах продолговатой комнаты, увешанной полотнами французских импрессионистов, загорелись лампы.
Факсон шагнул внутрь, завороженный искрящимся Моне, но Райнер схватил его за рукав.
– Дядя купил ее на прошлой неделе… Не будем задерживаться! Я вам все покажу после ужина – вернее, дядя покажет, он их просто обожает!
– Он действительно способен обожать?
Райнер замер – вопрос явно застал его врасплох.
– Конечно! Особенно цветы и картины! Вы же не могли не заметить цветов? Дядя, наверное, произвел на вас впечатление черствого человека – поначалу все так думают, – а на самом деле он очень увлекающаяся натура.
Факсон взглянул на собеседника.
– У вашего дяди есть брат?
– Брат? Нет, и никогда не было. Только сестра – моя мать.
– Тогда, быть может, другой родственник, который на него похож? Кого с ним легко перепутать?
– Что-то я о таком не слышал. Он вам кого-то напомнил?
– Да.
– Странно. Надо будет спросить, нет ли у него двойника. Идемте же!
Однако Факсон не сразу повиновался, задержавшись перед еще одной картиной, так что прошло несколько минут, прежде чем молодые люди наконец вошли в столовую. Просторное помещение было обставлено все в том же изысканно-классическом стиле и украшено со вкусом подобранными цветами. Секретарь тотчас отметил, что за столом сидели трое; того, кто стоял за Лавингтоном, не было, и для него не поставили приборы.
Мистер Грисбен что-то говорил, а хозяин дома, сидевший лицом к двери, уставился в тарелку нетронутого супа и задумчиво вертел в маленькой сморщенной руке ложку.
– Поздно называть их слухами – сегодня утром, когда мы покидали город, они чертовски походили на факты, – неожиданно язвительным тоном произнес мистер Грисбен.
Мистер Лавингтон отложил ложку и лукаво улыбнулся.
– Факты, говорите? А что такое факты? Лишь то, что в данную минуту кажется правдой…
– Вы не получали известей из города? – настаивал мистер Грисбен.
– Ни слова. Так что, знаете ли… Балк, добавьте себе еще petite marmite[21]. Мистер Факсон, садитесь между Фрэнком и мистером Грисбеном, прошу вас.
Ужин состоял из череды замысловатых блюд, вносимых похожим на священника дворецким в сопровождении трех рослых лакеев, и пышное зрелище явно доставляло Лавингтону массу удовольствия. «Не иначе как еще одна пробоина в его броне, – подумал Факсон, – вот это все и цветы». Он заметил, что с их появлением хозяин дома не резко, но решительно сменил тему, однако было очевидно, что она по-прежнему занимает умы джентльменов постарше, так как чуть позже мистер Балк голосом единственно выжившего при обвале шахты заметил:
– Если это случится, то станет величайшим крахом с девяносто третьего года.
Мистер Лавингтон сидел с вежливо-скучающим видом.
– Нынче Уолл-стрит куда устойчивее, чем раньше. Они научились лучше заботиться о вверенном им состоянии.
– Возможно, но…
– Кстати, о состоянии, – прервал мистер Грисбен. – Фрэнк, ты следишь за своим здоровьем?
Щеки юного Райнера порозовели.
– Ну разумеется! Ради чего еще я стал бы сюда приезжать?
– Сюда, как я понимаю, ты выбираешься от силы дня на три в месяц. А остальное время проводишь в людных ресторанах и на душных балах в городе. Тебе ведь советовали отправиться в Нью-Мексико?
– Да, но мой новый врач говорит, что все это чушь.
– Гм, по тебе не скажешь, что твой новый врач прав, – отрезал мистер Грисбен.
Фрэнк побледнел, под искрящимися глазами проступили темные круги. В тот же миг дядя направил на племянника пристальный взор. В нем было столько тревоги, что, казалось, он заслонил юношу от бесцеремонности мистера Грисбена.
– Мы считаем, что Фрэнку гораздо лучше, – заговорил он. – Его новый доктор…
Вошел дворецкий и что-то шепнул хозяину на ухо, отчего тот внезапно переменился в лице. Бесцветное от природы лицо не столько побледнело, сколько потускнело, осунулось, превратилось в какое-то размытое пятно. Он чуть привстал, потом с натянутой улыбкой сел и обвел собравшихся застывшим взглядом.
– Прошу меня извинить… Важный звонок. Питерс, подавайте следующее блюдо.
И мистер Лавингтон мелкими шажками вышел за дверь, которую распахнул перед ним лакей.
На мгновение в столовой воцарилась тишина, затем мистер Грисбен вновь обратился к Райнеру:
– Тебе следовало бы поехать, мой
