Потусторонние истории - Эдит Уортон
– Не заночуете! Она сгорела на прошлой неделе.
– Вот проклятие! – воскликнул Факсон. Впрочем, комичность ситуации пересилила разочарование. В последние годы его преследовала полоса невезений, к которым приходилось безропотно приспосабливаться, и он научился относиться к ним с юмором. – Должно же тут быть место, где я смогу устроиться на ночлег?
– Конечно, только вас оно вряд ли устроит! К тому же до Нортриджа отсюда три мили, а до нашего дома чуть ближе, в противоположную сторону. – По неясному жесту собеседника Факсон догадался, что тот хочет представиться. – Фрэнк Райнер, я гощу у дяди в Овердейле. Мне поручено встретить двух его друзей из Нью-Йорка, которые должны подъехать с минуты на минуту. Если вы не против немного подождать, я уверен, Овердейл понравится вам больше Нортриджа. Мы тут на несколько дней – отдыхаем от города, но в доме всегда полно места для гостей.
– А ваш дядюшка?.. – запротестовал было Факсон, смутно догадываясь, что ответ его едва различимого в темноте друга, как по волшебству, тотчас развеет все сомнения.
– О дядюшке не беспокойтесь – да вы сами увидите! Я за него ручаюсь. Вы, полагаю, о нем слышали – его зовут Джон Лавингтон.
Джон Лавингтон! Смешной вопрос – кто ж о нем не слыхал! Даже человека на такой неприметной должности, как секретарь миссис Калм, не миновали слухи о Джоне Лавингтоне, его богатстве, картинах, связях, пожертвованиях и гостеприимстве – они разносились повсюду, как гул водопада среди молчаливых гор. По правде говоря, единственным местом, в котором меньше всего ожидаешь встретиться с Джоном Лавингтоном, была та глушь, которая окружала теперь наших собеседников, – во всяком случае, в час ее наиполнейшей безлюдности. Однако именно в том и проявлялась блистательная вездесущность Лавингтона: он и тут всех удивил.
– Да, я наслышан про вашего дядю.
– Значит, вы согласны? Ждать осталось не больше пяти минут, – уговаривал Райнер тоном, не признающим существование каких-либо светских условностей, и Факсон неожиданно для себя принял приглашение с той же легкостью, с какой оно было сделано.
Поезд из Нью-Йорка задержался и прибыл не через пять, а через пятнадцать минут. За это время, прохаживаясь взад-вперед по заиндевелому перрону, Факсон начал понимать, почему так запросто принял приглашение едва знакомого человека. Фрэнк Райнер принадлежал к числу тех особенных людей, которые мгновенно создают доверительную и непринужденную атмосферу, упрощающую любое общение. Ему удавалось это не вследствие каких-то умений или уловок, а чисто благодаря юности в сочетании с искренностью – оба качества проявлялись в улыбке настолько подкупающей, что Факсон восхитился тем, на что способна природа, когда ей вздумается гармонично сопоставить внешность с характером.
Он узнал, что молодой человек – единственный племянник и воспитанник Джона Лавингтона – проживал с дядей после кончины своей матушки, сестры большого человека. Мистер Лавингтон, сказал Райнер, был для него «настоящей опорой» – «Как, впрочем, и для всех», – и такое положение, по всей видимости, ему вполне подходило. Безмятежное существование юноши омрачал лишь физический недуг, подмеченный секретарем ранее: молодой Райнер страдал от чахотки, которая зашла так далеко, что, по мнению известнейших светил, ссылка в Аризону или Нью-Мексико была неизбежной.
– Слава богу, дядюшка не ринулся паковать мой багаж, как поступили бы на его месте многие. Он прислушался к альтернативному мнению. Чьему? Да одного страшно умного малого – молодой еще врач, но с кучей новаторских идей, который поднял на смех совет о срочном отъезде и заверил, что мне и в Нью-Йорке ничто не грозит, если я обещаю не злоупотреблять всякого рода вечеринками и время от времени наведываться в Нортридж подышать свежим воздухом. Так что меня не сослали лишь благодаря дядиным стараниям – да и чувствую я себя гораздо лучше с тех пор, как тот медик заверил, что беспокоиться не о чем.
Молодой человек признался, что обожает всякого рода вечеринки, танцы и прочие подобные увеселения. Слушая его, Факсон подумал, что врач, не позволивший лишить его всех этих удовольствий, оказался, пожалуй, более тонким психологом, чем его именитые коллеги.
– Вам, знаете ли, все же лучше поберечься. – Внезапное чувство братской заботы, заставившее Факсона произнести эти слова, побудило его взять Фрэнка Райнера под руку.
Тот с благодарностью сжал ее.
– Ну разумеется, я так и делаю, честное слово! Да и дядюшка постоянно обо мне печется.
– Но если дядя так о вас печется, что он говорит по поводу вашего глотания ледяных кинжалов в этой сибирской глуши?
Райнер небрежно поднял меховой воротник.
– Да дело не в холоде, он мне не вредит.
– И не в вечеринках с танцами? Тогда в чем же? – поддразнил его Факсон, на что собеседник со смехом ответил:
– Мой дядя винит во всем скуку, и, надо сказать, с ним трудно не согласиться!
Смех вызвал у Райнера приступ удушливого кашля, и Факсон, все еще державший нового друга под руку, поспешил с ним в укрытие неотапливаемого зала ожидания.
Райнер тяжело опустился на скамейку у стены и стянул с себя меховые рукавицы, чтобы достать носовой платок. Он сдвинул на затылок шапку и провел платком по взмокшему побледневшему лбу, при этом на щеках сохранялся здоровый румянец. И тут взгляд Факсона упал на оголенную руку: она была такой тонкой, бескровной и безжизненной, что походила на руку старика.
«Как странно – свежий румянец, а руки умирающего», – подумал он, невольно жалея, что Райнер снял рукавицу.
Свисток скорого поезда заставил молодых людей вскочить на ноги, а через минуту из вагона в ночную стужу вывалились два укутанных в меха джентльмена. Фрэнк Райнер представил прибывших как мистера Грисбена и мистера Балка, и пока их багаж грузили во вторые сани, Факсон в тусклом свете станционного фонаря успел разглядеть седовласых, по виду довольно преуспевающих дельцов.
Они по-дружески обменялись приветствиями с племянником Лавингтона, и мистер Грисбен, говоривший, видимо, за обоих, закончил тираду сердечным «…и еще много-много таких же, дорогой мальчик!», из чего Факсон сделал вывод, что их приезд совпал с днем рождения. Однако удостовериться сразу не смог, поскольку ему отвели место рядом с кучером, в то время как Фрэнк Райнер сел с гостями в сани.
Резвые кони (других от Джона Лавингтона никто и не ожидал) быстро доставили их к высоким воротам, освещенной сторожке и аллее, где выровненный снег скорее походил на мраморный пол. В конце аллеи вырисовывались очертания огромного дома, большая часть которого, за исключением одного гостеприимно освещенного крыла, была погружена в темноту. Уже в следующую
