Потусторонние истории - Эдит Уортон
Удивление, вызванное таким контрастом, не покидало Факсона все время, пока он торопливо переодевался в отведенной ему роскошной спальне. «Не пойму, как он ухитряется», – только и подумал гость, так и не сумев увязать фурор, который Лавингтон производил в обществе, со скованностью и невзрачным обликом хозяина дома. Мистер Лавингтон, которому Райнер мимолетом поведал о невзгодах секретаря миссис Калм, приветствовал гостя с сухим искусственным радушием, которое в точности соответствовало его узкому лицу, черствой руке и запаху надушенного шейного платка.
– Чувствуйте себя как дома… как дома! – повторил он таким тоном, будто сам был не в состоянии исполнить то, что требовал от гостя. – Друзья Фрэнка… всегда рад… будьте как дома!
II
Несмотря на ароматное тепло и изощренное убранство спальни, почувствовать себя как дома Факсону никак не удавалось. Ему несказанно повезло найти приют под роскошной сенью Овердейла, и он всецело наслаждался физическим комфортом. И все-таки, вопреки ожиданиям, в доме отчего-то было холодно и неуютно. Факсон смутно догадывался, что влияние сильной – сильно подавляющей – личности мистера Лавингтона неким таинственным образом распространялось на каждую пядь его жилища. Впрочем, не исключено, что Факсон просто устал и проголодался, к тому же не осознавал, насколько продрог, пока не оказался в тепле, а может, ему вообще опостылели пребывание в чужих домах и перспектива всю жизнь обивать чужие пороги.
– Надеюсь, вы не умираете с голоду? – возник в дверях тонкий силуэт Райнера. – Дяде надо обсудить кое-что с мистером Грисбеном, и обед подадут лишь через полчаса. За вами зайти или найдете дорогу сами? Спускайтесь прямо в столовую – вторая дверь слева по галерее.
Юноша исчез, оставив за собой лучик тепла, а гость, вздохнув с облегчением, сел у огня и закурил сигарету.
Теперь, без спешки оглядываясь по сторонам, он поразился прежде незамеченному обстоятельству. Комнату наполняли цветы – простую холостяцкую спальню в доме, который протопили всего на несколько дней посреди нью-гемпширской зимы! Цветы стояли повсюду, причем не как попало, а так же продуманно и со вкусом, как парниковые растения в передней. На письменном столе стояла ваза аронников, на журнальном столике у кресла – букет гвоздик неописуемого оттенка, а от фрезий в стеклянных и фарфоровых чашах исходил нежнейший аромат. Для такого количества цветов требовались акры застекленных теплиц, хотя именно эта деталь интересовала гостя меньше всего. Сами цветы, их качество, выбор и композиция говорили о чьей-то – а чьей еще, как не Джона Лавингтона? – очевидной и давней страсти именно к этой форме красоты. Что ж, постичь хозяина дома – каким он предстал перед Факсоном – становилось все труднее!
Спустя полчаса молодой человек, вконец изголодавшись, направился в столовую. Он не помнил, каким путем шел в свою комнату, и теперь, выйдя из нее, с недоумением обнаружил две лестницы, судя по всему, обе парадные. Он начал спускаться по той, что справа, и внизу увидел длинную галерею, которую упоминал Райнер. Впереди не было ни души, а поскольку Фрэнк сказал «вторая слева», Факсон, за неимением иных подсказок, открыл вторую дверь слева.
Он шагнул в квадратную комнату с темными стенами, увешанными картинами. В первую секунду ему показалось, что за столом, освещенным тусклыми лампами, ужинают мистер Лавингтон и его гости; однако он быстро понял, что вместо блюд на столе разложены бумаги и что он ввалился в кабинет хозяина. Незваный гость замер, и Фрэнк Райнер поднял голову.
– Смотрите-ка, мистер Факсон. Может, попросим его?..
Мистер Лавингтон, восседавший в торце стола, встретил улыбку племянника с выражением спокойной доброжелательности.
– Отчего бы нет. Проходите, мистер Факсон. Если вас не затруднит…
Мистер Грисбен, сидевший напротив хозяина дома, повернулся к двери.
– У мистера Факсона, разумеется, американское гражданство?
Фрэнк Райнер рассмеялся.
– Скажете тоже! Ой, дядя Джек, опять эти шариковые ручки! Где у вас обычные перья?
Мистер Балк медленно и как бы неохотно поднял руку и заговорил приглушенным, едва слышным голосом:
– Минуту! Признаете ли вы, что это…
– Моя последняя воля и завещание? – Райнер рассмеялся еще пуще. – Не скажу насчет «последней», но она точно первая.
– Такова общепринятая формулировка, – пояснил мистер Балк.
Райнер обмакнул перо в чернильницу, которую подтолкнул к нему дядя, и поставил на документе изящную подпись.
– Вот так.
Факсон, поняв наконец, чего от него хотят, и догадавшись, что его юный друг подписывает завещание по достижении совершеннолетия, встал позади мистера Грисбена, ожидая своей очереди поставить подпись на документе. Расписавшись, Райнер уже было собрался передать бумагу через стол мистеру Балку, но тот, снова подняв руку, произнес:
– А печать?..
– Ох, еще и печать нужна?
Взглянув поверх мистера Грисбена, Факсон заметил недовольную морщинку между бесстрастных глаз Лавингтона.
– В самом деле, Фрэнк!
«Легкомысленность племянника дядю явно раздражает», – подумал Факсон.
– У кого печать? – продолжал Фрэнк, оглядывая стол. – Я что-то ее не вижу.
– Достаточно сургуча, – вмешался мистер Грисбен. – Лавингтон, у вас сургуч есть?
– Наверняка в одном из ящиков. К своему стыду, я понятия не имею, где секретарь все это хранит. Он должен был позаботиться о том, чтобы вместе с документами прислали и сургуч.
– Да черт с ним! – Фрэнк Райнер оттолкнул от себя бумагу. – Это не иначе как перст Божий. Я голоден как волк. Давайте сначала поужинаем, дядя Джек.
– У меня наверху должна быть печать, – вдруг сказал Факсон.
Мистер Лавингтон, к которому вернулся невозмутимый вид, одарил его едва заметной улыбкой.
– Вы уж не сочтите за беспокойство…
– О Господи, только не сейчас! Давайте сначала поедим!
Джон Лавингтон продолжал вежливо улыбаться, и гость, словно зачарованный этой полуулыбкой, выскочил из комнаты и помчался наверх. Достав печать из портфеля, он стремглав сбежал вниз и открыл дверь кабинета. Внутри все молчали – видимо, нетерпение и голод не располагали к разговорам. Факсон положил печать возле Райнера, а мистер Грисбен чиркнул спичкой и поднес ее к свече. Наблюдая, как воск стекает на бумагу, секретарь вновь отметил болезненную худобу и немощность руки, взявшей свечу. Неужели дядя никогда не замечал рук своего воспитанника и даже и теперь ничего не видит?
Подумав так, Факсон поднял глаза на хозяина дома – великий человек смотрел на племянника все с той же спокойной доброжелательностью, и Факсон только сейчас обратил внимание на то, что в комнате появился
