Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
— Заказ — неделя. Печь только завтра загружаю.
— Нет у меня недели! — Марина высыпала на стол горсть меди и серебра (всю утреннюю выручку). — Мне не нужны расписные. Мне не нужны глазурованные. Мне нужны простые. Обожженные. Стаканы, крынки, стопки.
Гончар хмыкнул, не глядя на деньги.
— Нету готовых. Всё под заказ купцам.
— Неликвид есть? — вырвалось у Марины. — Тьфу ты… Брак есть? Бой? Ученические?
Гончар почесал в затылке глиняным пальцем, оставляя серую полосу на лысине.
— Ну… есть партия. Подмастерье мой лепил, руки бы ему оторвать. Кривобокие. Я их в черепки хотел бить, глину жалко.
— Показывай.
Они прошли в сарай.
На полке пылились ряды глиняных стаканов. Да, они были не идеальны. Где-то бок скошен, где-то край толстоват. Они были красно-рыжие, шершавые, грубые.
В Москве, в магазине «Твой Дом», за такую «авторскую крафтовую керамику ручной работы» просили бы по три тысячи за штуку.
— Беру всё, — сказала Марина.
Гончар посмотрел на неё с жалостью. Богатая вроде баба, а черепки скупает.
— Забирай за полцены. Только чур, никому не сказывать, что это моя работа. Сраму не оберусь.
— Могила, — пообещала Марина. — И кувшинов еще дай, пять штук. Самых пузатых.
Через двадцать минут она, пыхтя, тащила мешок, в котором звякало её новое состояние.
Вернувшись, она застала Дуняшу, которая вкатывала в избу огромный, смолистый чурбак.
В избе пахло не едой, а лесом и свежей стружкой.
— Ставь к стене, — командовала Марина, сбрасывая шубу. — Сверху — доску. На доску — дерюгу, что от мешков с зерном осталась. Сверху — овчины старые.
Через час вдоль стены появился второй ряд посадочных мест.
Грубые, необтесанные бревна, накрытые простой тканью и шкурами.
Марина отошла к двери, оценивая вид.
Это смотрелось дико. И невероятно стильно. Та самая «нарочитая грубость», за которую хипстеры отдают бешеные деньги. Здесь это было от безысходности и бедности, но выглядело как дизайнерское решение.
Марина расставила новую посуду на полке. Двадцать одинаковых (почти) рыжих пятен.
— Ну вот, — она вытерла пот со лба рукавом. — Теперь пропускная способность — двадцать гостей в час.
Она повернулась к служанке, которая без сил сидела на полу.
— Посудомойка… то есть ты, Дуняша… с этого момента работаешь в режиме турбо. Вода в котле должна быть горячей всегда. Если посуда кончится — мы трупы.
Марина рухнула на новую лавку-чурбак. Спина гудела. Ноги в валенках горели огнем.
— Бизнес — это не только пить кофе с видом на закат и считать прибыль, — сказала она пространству, глядя на закопченный потолок. — Это, черт возьми, беготня с высунутым языком за горшками по сугробам. Добро пожаловать в реальный сектор экономики, Марина Игнатьевна.
Дверь скрипнула, впуская клуб холодного воздуха.
На пороге стоял новый клиент. Точнее, клиентка, ведомая под локоть Домной, как на эшафот.
Марина встала, натянула на лицо маску радушной хозяйки.
— Добро пожаловать! У нас как раз свободно.
Вечером в «Кофейне» пришлось задергивать шторы на окнах.
Зона «Private» за льняной занавеской превратилась в кабинет психологической разгрузки.
Марина сидела за маленьким столом. Перед ней горела толстая восковая свеча (сальная тут не годилась — запах не тот), отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены.
Напротив, вжавшись в лавку так, что побелели костяшки пальцев, сидела купчиха Прасковья — женщина полная, рыхлая, с тревожно бегающими глазками. Рядом, как гарант качества и вышибала в одном лице, монументально возвышалась Домна.
— Только ей верь, Параша, — шептала Домна громким сценическим шепотом, от которого мигала свеча. — Она мужа моего как по книге читает. Видит сквозь стены! Ведьма, истинный крест, ведьма! Но добрая.
Марина мысленно вздохнула.
«Я не ведьма, я аналитик. И мы не гадаем, мы моделируем вероятности».
Вслух она сказала другое — тихим, глубоким голосом:
— Я не ворожу, боярыня. Я лишь смотрю в суть вещей.
Она взяла в руки Comandante.
В этот раз в жернова посыпались драгоценные зерна из стратегического запаса. Эфиопия. Яркая, цветочная.
Марина начала крутить ручку.
Хр-р-р-щик… Хр-р-р-щик…
Звук был сухим, хищным, ритмичным. В тишине избы он казался звуком перемалываемых костей (или судеб).
Запах, поплывший по закутку, был сложным: жасмин, бергамот, черника. Это был запах тайны. И денег.
Марина сварила кофе в маленькой медной джезве. На открытом огне свечи, долго, медитативно. Без молока. Без сахара. Без единой капли жалости.
Черная, густая жидкость с шапкой тигровой крема́.
— Пей, Прасковья. До дна. И пока пьешь — думай о том, что сердце гложет.
Купчиха приняла чашку дрожащими руками. Обожглась, но не посмела поставить. Сделала глоток.
Её лицо скривилось.
— Ох, горько… Страсть как горько…
— Правду глотать всегда горько, — философски заметила Марина. — Пей. Гущу оставь.
Прасковья давилась, но пила. Допив, она с надеждой посмотрела на хозяйку.
— Переворачивай чашку на блюдце. От себя. И накрой ладонью.
Марина выждала минуту.
«Техническая пауза для нагнетания саспенса. Клиент должен дозреть».
Она медленно, двумя пальцами, подняла чашку.
Вгляделась в коричневые разводы гущи на дне и стенках.
Для обычного человека это была грязь. Для Марины — тест Роршаха. Абстракция, в которой каждый видит свои страхи.
— Что видишь? — спросила она клиентку, поворачивая блюдце к свету.
Прасковья вытянула шею, щурясь.
— Ой, матушка… Крест! — взвизгнула она. — Видишь? Черный крест, перекошенный!
Она затряслась, хватаясь за необъятную грудь.
— Помру я! Точно помру! Или Савва мой сгинет! Ой, беда…
Марина прищурилась.
Она знала от Домны (лучший источник инсайдов), что муж Прасковьи, купец Савва, собирается в опасный поход на Каму за пушниной. А сама Прасковья, женщина мнительная и ревнивая, изводит его истериками, не пускает, рыдает днями и ночами. Мужик уже готов был в петлю лезть или сбежать без оглядки.
— Не суетись, — голос Марины стал низким, властным. — Смотри внимательнее. Страх тебе глаза застит.
Она провела пальцем рядом с кляксой.
— Это не крест могильный. Это перекресток. Видишь? Две дороги сходятся.
Прасковья замерла, шмыгнув носом.
— Перекресток?..
— Именно. Выбор у твоего мужа стоит великий.
Марина начала интерпретацию данных.
— Направо пойдет — дома останется, у юбки твоей сидеть. Безопасно, да. Но вижу я… — она нахмурилась, глядя в пустую чашку. — Вижу тоску черную. Запьет он, Прасковья. Сопьется от скуки и попреков. И дом ваш прахом пойдет.
Купчиха испуганно прижала руку ко рту. Пьющий муж — беда страшнее войны.
— А налево пойдет — в путь дальний, — продолжила Марина уверенно. — Опасно там, верно. Тайга, звери. Но…
Она улыбнулась загадочной, обещающей улыбкой.
— … но вернется он Хозяином. С прибылью великой. И с подарком для тебя царским.
Она подняла глаза на женщину.
— Отпусти его, Прасковья. Не держи медведя на цепи — он либо цепь
