Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Миска опустела за три минуты. Глеб вытер коркой хлеба остатки соуса, отправил в рот.

Шумно выдохнул.

Откинулся спиной к бревенчатой стене.

Лицо его разгладилось. Злая, голодная складка между бровями исчезла.

— Спасибо, — сказал он. Голос стал густым, низким. — Оживила. Вкусно… страсть. Что за крупа? Не признал.

— Ячмень. Перловка. Просто томленая четыре часа со сливками.

— Сливки… — Глеб прищурился, глядя на пустую миску. — Евдокия бы сказала — грех. Чревоугодие. А по мне — сила.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его изменился. Он больше не сканировал «подозрительную вдову». Он смотрел на женщину.

На её распущенные волосы (она сняла платок на ночь), на тонкие запястья, на спокойную, понимающую улыбку.

В его доме пахло ладаном, воском и тоской. Здесь пахло мясом, женщиной и жизнью.

— А того… что ты Домне давала? — спросил он неожиданно тихо. — Нальешь? Говорят, сладко больно.

— Для тебя — налью.

Марина встала.

Она сварила ему не горький «монашеский», а тот самый, сливочный. С медом.

Подала глиняную кружку.

Глеб сделал глоток. Пена осталась на усах.

— Хм… — он слизал сладость. — И правда, пряник. Бабье лакомство. Но… — он усмехнулся в бороду, — … после мяса — самое то. Доброе зелье. Греет.

Он допил, грея большие ладони о горячую глину.

В избе повисла тишина. Не напряженная, а какая-то… густая. Интимная. Двое взрослых людей сидели в ночи, в тепле, пока за стенами спал холодный, враждебный мир.

— Хорошо у тебя, — тихо сказал Глеб, глядя на огонек свечи. — Тихо. И не давит никто. Святостью не душит. Я бы тут остался… На лавке. Просто поспать. Часок.

Марина почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Оставайся», — могла бы сказать она. И он бы остался. И к утру всё бы изменилось.

Но она сказала другое:

— Тебя ждут, Глеб Всеволодович. Воевода должен ночевать в кремле. Порядок такой. И люди смотрят.

Глеб поднял на неё глаза. Серые, внимательные.

В них мелькнуло понимание. И уважение. Она не вешалась ему на шею, не использовала момент слабости. Она знала правила игры.

Он тяжело поднялся. Надел рукавицы.

Подошел к двери. Остановился, взявшись за кованую ручку.

— Ждут… — эхом повторил он.

Обернулся через плечо.

— Я буду заходить, Марина. Проверять… порядок. Чаще буду.

— Заходи, — улыбнулась она одними глазами. — У меня всегда есть запас мяса. Для проверяющих.

Он вышел в ночь. Дверь закрылась, впуская клуб холода.

Марина задвинула тяжелый засов. Прислонилась к шершавому дереву лбом.

От досок еще пахло морозом и его запахом — кожей, железом и табаком (или чем-то похожим, горьким).

— Осторожнее, Марина, — прошептала она себе в темноту. — Это не твоя целевая аудитория. Это женатый представитель власти. Самый опасный актив на рынке.

Она задула свечу.

Но улыбка не сходила с её лица в темноте.

Сердце билось ровно, но сильно. Как у человека, который только что заключил самую рискованную сделку в своей жизни.

Глава 3.2

Бизнес

Утро, которое Марина планировала посвятить стратегическому планированию и маникюру (отмачивать кутикулу в теплом масле), началось с катастрофы.

«Сарафанное радио» сработало не просто хорошо. Оно сработало как ядерная реакция в необогащенном уране.

Едва Дуняша отворила ставни, в дверь постучали.

На пороге стояли две девки — сенные девушки от Домны и от её подруги Прасковьи. В руках они держали берестяные туески.

— Барыня велела корня вареного принести! — затараторила первая, румяная с мороза. — Да чтоб сладкого, как вчера! И чтоб горячего, а то барыня гневаться изволят!

Марина встала к печи, на ходу завязывая волосы узлом.

Сварить два литра «Суррогата» — не проблема. Проблема — логистика.

— Туески у вас свои? — спросила она.

— Свои, свои, матушка. С крышечками.

Марина перелила густую, пахнущую корицей жижу.

— С вас… два алтына.

Девки переглянулись, но деньги отдали (видимо, хозяйки дали с запасом).

Марина выдохнула, ссыпая серебряные «чешуйки» в карман. Маржинальность радует — себестоимость корня ноль (сорняк), а продаем по цене меда.

Но не успела она закрыть засов, как в дверь снова постучали.

Вошли две купчихи. Не такие знатные, как Домна, попроще. В лисьих шубах, но лица не так густо набелены. Второй эшелон городской элиты.

— Слышали, тут лечат? — спросила одна, опасливо озираясь на пучки трав. — И сладко кормят? Тоска меня гложет, вдова, сердце щемит. Спасай.

— Проходите, — Марина указала на лавку в Красном углу.

Купчихи сели, заняв собой и своими шубами всё пространство. Они были объемными, как стога сена.

Марина сварила две порции. Налила в глиняные кружки (хозяйские, старые).

Осталось две чистые тары.

Дверь скрипнула в третий раз.

Зашел приказчик — молодой парень с бегающими глазами, явно сбежавший со службы.

— А мне бы тоже… того… боярского. Попробовать.

Следом заглянула соседка с пустым жбаном.

И тут Марина поняла: Collapso.

Сажать некуда. Лавка одна, и она занята необъятными задами купчих.

Посуды нет. Две кружки у клиенток. Две — грязные в лохани (вода остыла, жирные сливки холодной водой не отмыть, нужно греть, а это время).

Остались только деревянные миски для щей и ночной горшок (шутка, но близкая к истине).

Налить приказчику в миску для похлебки? Позор, потеря репутации.

Сказать «ждите полчаса»? Уйдут и разнесут, что сервис — дрянь, а хозяйка — копуша.

Марина приняла единственно верное решение. Стоп-кран.

— Люди добрые! — громко объявила она, вытирая руки передником. — Лавка закрывается!

— Как закрывается? — возмутился приказчик. — Я ж только вошел!

— Вода вышла! — соврала Марина не моргнув глазом. — Колодезная, особая закончилась. Новую наносить надо и заговорить. Приходите к вечерне!

Она, несмотря на возмущенный гул, выпроводила приказчика и соседку. Купчих, так и быть, оставила допивать, но смотрела на них так выразительно и начала так агрессивно греметь ухватами, что те поперхнулись последним глотком и быстро ретировались.

Как только дверь за ними закрылась, Марина схватила Дуняшу за рукав.

— Аврал, Дуня. Мы растем быстрее, чем я думала. Это кризис масштабирования.

Она схватила метлу и выставила её поперек двери ручкой вниз — древний, понятный всем знак: «Хозяев нет, не входить».

— Дуняша, слушай боевую задачу. Идешь на задний двор. Там чурбаки еловые лежат, что мужики не докололи. Тащишь сюда. Четыре штуки. И доски широкие.

— Зачем, матушка? — округлила глаза Дуняша. — Печь топить?

— Мебель будем делать. Стиль «Русский Лофт». Живо!

Сама Марина накинула тулуп и рванула в слободу.

Гончарная слобода встретила её запахом мокрой глины, дыма и жженого кирпича.

Марина влетела в крайнюю мастерскую, где скрипели круги.

— Мне нужна посуда. Много. Дешево. И прямо сейчас.

Гончар, перемазанный серой глиной по самые брови, уставился на неё