Червонец - Дария Каравацкая
– А на что тебе домыслы людей, если ты помрешь от долгов своих? – голос прозвучал в упор, прямо над ним. Горислав почуял тяжёлое, тёплое дыхание, пахнущее зверьем. – Я не лжец. И злого умысла не имею. Был бы – ты бы дальше ворот не прошел, поверь. Решай сам.
Сердце Горислава бешено колотилось. Он видел перед собой дочерей. Умоляющий нежный взгляд Миравы, весёлые искорки в глазах Божены… и спокойный, слишком уж понимающий вид Ясны. Именно это «понимание» и добивало его. Он сглотнул горький ком слюны. Предательство сковало изнутри тяжелым холодом. Он представил и крики мануфактурщиков, и студеную решётку темницы, и озлобленных судей… Рука сама собой сжалась в кулак.
– Год? Гостьей? – хрипло выдохнул он, уже не спрашивая, а пытаясь убедить себя. – Всего год?.. И долги уплачены, и червонцы?
– Слово моё крепко, купец. Крепче камня моих стен. Не сомневайся.
– Ладно… – Слово вырвалось тихо, и тут же накатила тошнотворная легкость, казалось, с него и впрямь сняли удавку, позволив кивнуть с чистой шеей. – Руку на том.
Из тьмы навстречу его дрожащей ладони двинулась тень. Что-то огромное, мрачное, лишь на миг подсвеченное мерцающим пламенем канделябра. Во всем его зловещем облике не было ни капли человеческого. Сделка заключена.
***
Тень от старого дуба нависла над купеческим домом, подчеркивая его непостоянную натуру: некогда крепкий сруб темнел и серел, но резные наличники на окнах еще хранили следы былого состояния. Здесь, на скрипящей лавке, грелись под мартовским солнцем дочери – этакое живое воплощение надежд купца и его вечной неуверенности в завтрашнем дне.
Мирава, старшая, с лицом румяным и кротким, выводила на пяльцах алую калину. Глаза ее карие светились тихим, смущенным восторгом.
– А Елисей-то, с мельницы… Вчера опять провожал до крылечка. Говорит, у него есть дело важное к отцу нашему. Наверное, свататься скоро придет, – рассказывала она спокойно и ровно, едва выдавая девичью надежду. – Хороший он парень…
– Кто, Елисей? – фыркнула средняя, Божена, черноволосая и гибкая, как молодая ивушка. Она перебирала свои косы, и в ее лазурных, слишком быстрых глазах плескалась насмешка. – Да ну тебя, он с половиной деревни так «гулял». Со мной вот до прошлой осени под березой… песни распевал. А где свадьба-то его? Холостяком так и ходит, пустоцветина.
Ясна, младшая, молчала. Она сидела, поджав ноги, и водила пальцем по желтоватым, истертым страницам своего травника, стараясь не вслушиваться в разговор. Книга пахла ромашкой, которую она как-то сушила меж страниц, и этот запах был ей милее сплетен да обсуждений.
– А вот Семён, к слову, сосед наш, – не унималась Божена, щурясь на Мираву с притворной сладостью. – Глянь, какие мощные ручищи – всю жизнь в плотницком деле. Конюшню новую срубил. Монета, говорят, водится… Тебе бы, милая, такая крепкая стать да хозяйственность в доме не помешала. Не то что этот твой мельник, право что ветряной!
Ясна взглянула на сестру исподлобья. Она знала этого Семена – грубоватого, с тяжелой походкой и тем взглядом, что пялился вслед всем местным девкам. Божена отдавала его Мираве, как отдают старую, неудобную вещицу, такую и выбросить жалко, и носить не хочется.
К лавке подошли соседки, щурясь от зенитного солнца. Бабы окинули девиц опытным взглядом.
– Ну, красавицы на выданье сидят, любо-дорого посмотреть! – запричитала одна, утирая фартуком потный лоб. – Одна другой краше, ну любо!
– Две красавицы… – раздался вдруг звонкий, нарочито громкий голос с дороги. Это был Алесь, сын кузнеца, крепкий юнец с веснушками на обе щеки. – И одна – во, ведьма!
Воздух застыл. Ясна невольно отвела со лба непослушную прядь волос. Ту самую, что была с рождения белой, как морозный иней. Она не смотрела ни на кого, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый румянец. «Ведьма». Из-за цвета волос. Из-за того, что знала, какая трава от лихорадки, а какая – для заживления ран. Из-за того, что предпочитала некоторые книги пустым девичьим сплетням.
Божена, будто только и ждавшая повода, сорвалась с лавки с хохотом.
– Ах ты, змееныш этакий! Я тебе покажу, как моих девчат обижать!
Она помчалась за Алесем, не столько чтобы побить, скорее так, пошуметь, пококетничать, позволить ему поймать себя. Тот, смеясь, легко увернулся и невзначай приобнял ее за талию посреди ухабистой деревенской улицы.
– Ну да, твоя младшая еще ничего, – кричал он, обращаясь ко всем и ни к кому, довольный произведенным эффектом. – Бывают изъяны куда серьезнее! Вот на холме, в замке тамошнем… Говорят, хозяин тот не человек вовсе, а лютый зверь! С рогами, как у быка. На месте каждого зуба – клык острющий, что тебе горло перекусит! Людоед, да еще и колдун, волколак! – Алесь выпустил Божену и сделал жуткую гримасу, изображая чудовище, слюнявясь и рыча самым непристойным образом. – Шерстью весь порос, а голос – будто из-под доски гробовой! Девок ворует, мужиков калечит. Кто к нему попадает – обратно не возвращается. Вот это уродец так уродец!
Соседки ахали, крестились, но в их глазах читался не столько ужас, сколько жадное любопытство к страшной диковинной сказке. Мирава побледнела и отвернулась. Божена, запыхавшись, рассмеялась, прижимаясь обратно к Алесю.
Ясна даже не улыбнулась. Ей было неприятно слушать эту вульгарную жестокую байку, да и наблюдать за напускным страхом, которым все так наслаждались, было неинтересно. Она вежливо, напряженно улыбнулась в ответ на чей-то взгляд и снова углубилась в свою книгу, перелистывая хрупкую страницу с рисунком белены. Реальность казалась ей куда более ядовитой и страшной, чем любая история.
В этот момент на дороге заскрипела знакомая телега. Отец. Горислав сидел на облучке не сгорбившись, как обычно после поездки, а уж очень прямо.
– Доченьки! Гостинцы вам привез! – крикнул он слишком громко, подозрительно весело.
Радость старших дочерей была бурной и искренней. Для Миравы он вытянул отрез шелка, по которому была пущена тончайшая золотая нить. Для Божены – венец, пусть и не из чистого серебра, но с настоящими, хоть и мелкими, каменьями, мерцающими на свету. Их восторженный визг заполнял улицу.
Ясна молча отошла в сторонку. Помогла отцу развязать вьюки, занести в дом припасы: мешок муки, крупу, солонину. Внутри кольнуло – обидно, горько, что про нее забыли. Никогда отец не забывал ни про кого из дочерей, каждой хоть по петушку на палочке привозил, а сегодня… Вот так.
Когда старшие сестры, сияя, унесли свои дары в дом хвастаться друг перед другом, Горислав остался с младшей во дворе. Его показная веселость вдруг сдулась, как проколотый мешок дуды. Он заерзал, не зная, куда деть руки, и упорно смотрел вдаль,
