Фатум - Азура Хелиантус

Я услышал, как вздохнул Никетас, стоявший подбоченясь и со скучающим видом глядя на Рутениса, который опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с Хименой. — Думаю, пришло время всем нам убираться отсюда.

Аид ответил ему согласным кивком головы.

Данталиан рядом со мной выглядел как живой труп, он наблюдал за происходящим остекленевшим взглядом. Химена, стоявшая на коленях чуть поодаль, начала выкрикивать Рутенису невнятные фразы. Она протягивала к нему руки с умоляющим выражением лица.

— Мне жаль, любовь моя. Я люблю тебя больше жизни, люблю всеми способами, какими только можно любить, и буду любить всегда. Никогда не сомневайся в этом ни на секунду, — прошептал Мед нежным голосом с улыбкой на губах, которая, впрочем, не коснулась его искаженных болью глаз.

И я понял — каким-то образом осознал, что через несколько минут больше его не увижу.

Он исчезнет, унося с собой месяцы, проведенные вместе, и вторую половину моего сердца.

Я молча смотрел на него, не зная, что ответить, кроме того, что любовь не должна быть такой.

Она не могла быть такой.

Аид встал рядом с Никетасом; оба наблюдали за сценой с полным безразличием, будто это был лишь очередной печальный эпизод, свидетелями которого они стали. Оба казались лишенными не только сострадания, но и элементарной эмпатии — ведь человек, обладающий хотя бы каплей того или другого, никогда не допустил бы подобного.

Никетас держал руку на плече Рутениса, словно удерживая его; взгляд Рута был полон страдания и прикован лишь к девушке, укравшей его сердце, которого, как мы все поначалу думали, у него нет.

Но здесь не он был тем, у кого нет сердца.

Месяцев, проведенных вместе, было мало; даже целой жизни не хватило бы рядом с теми, кого мы любили.

Это место было пропитано болью во всех её проявлениях.

Каждый из нас потерял по куску своего сердца, и оно рухнуло, как карточный домик. Даже если бы мы попытались отстроить его заново, оно никогда не стало бы прежним.

Мед закусил губы, дрожавшие как листья на ветру, когда встретился со мной взглядом. Должно быть, я выглядел раздавленным, совершенно потерянным в своем горе, потому что его глаза повлажнели и покраснели. — Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь меня простить. А если нет, любовь моя, клянусь — я всё равно буду тебя любить.

У него не хватило мужества смотреть на меня дольше, он спрятался за сомкнутыми веками.

— Рут, прошу тебя! Прошу, не оставляй меня! — Мучительный крик Химены отозвался болью у меня в груди, возможно, потому что я понимал её страдание.

Он улыбнулся ей, хотя его синие глаза походили на океан, сотрясаемый штормом. Я никогда не видел, чтобы он так сопереживал кому-то, будто чувствовал её боль собственной кожей и костями. Тем не менее он не выбрал легкий путь: он продолжал смотреть на неё до самого конца.

— Ты даже не представляешь, как я благодарен жизни за возможность любить тебя. Я счастлив, что именно ты раскрасила мою жизнь, малышка.

Эти две фразы стали последним, что произнесли Мед и Рутенис перед тем, как в воздухе разлилось темное облако и окутало их. Когда облако рассеялось, на их месте осталась пустота. Мегиддо заполнила тишина, тяжелая от горя.

Каждый из нас пытался осознать свои потери.

Не знаю, сколько времени мы простояли там на коленях, не проронив ни слова, и сколько прошло минут, прежде чем Вельзевул вернулся за нами, чтобы проводить к нашему частному джету. Он решил не оставлять нас одних, будто мы были последним, что осталось от жизни его дочери, и взял всё на себя — даже заботу о Данталиане, сыне человека, по вине которого всё это случилось.

Но он всегда был добрым, в точности как Арья, — плод союза двух прекрасных людей.

За один день я потерял всё, что строил с такой любовью и преданностью, веря, что мы справимся. Веря, что наше «до самого конца» касалось всех, даже того, что ждало нас после битвы.

Вместо этого наша команда, семья, которую мы создали, сократилась вдвое, и доказательством тому служили три пустых кресла, с которыми нам троим пришлось смириться.

Мы клялись быть вместе до конца, но это не должен был быть такой конец.

Победа ценой потери любимых людей не была истинной победой.

Часы полета пролетели быстро, каждому из нас было о чем поразмыслить. В мгновение ока мы снова оказались в Тихуане, перед входом в наш старый дом.

Потому что теперь он был именно «старым».

— Заходите, берите что нужно, и я отвезу вас в аэропорт. Оттуда каждый сможет пойти своей дорогой, — сказал изнуренным голосом Вельзевул, прижимая ладони к вискам, будто они болели. Кожа вокруг его глаз всё еще была красной.

— Я заеду за вами через час.

Он оставил нас одних.

Мы вернулись домой, но половины людей, которые делали его домом, не было.

Данталиан открыл дверь дрожащими руками, и когда моя нога коснулась пола, я вспомнил тот первый раз, когда мы переступили этот порог — с чемоданами и в полном смятении от того, как много всего случилось за такое короткое время.

Я всё еще слышал смех в ушах, яростные крики ссор, запах утреннего кофе и вечерней еды, и песни, которые Рут упрямо заставлял нас слушать.

Всё это еще эхом отдавалось в этих стенах, хотя дом и погрузился в безмолвие.

— Вы вернулись! Ну как всё прошло? — воскликнул веселый голос одного из немногих друзей, на которых я мог положиться после неё. Он поискал взглядом кого-то у нас за спинами, опуская Нику на пол и восторженно улыбаясь нам. — Как поездка? Устали?

Химена и Данталиан уставились на него, но их взгляды оставались остекленевшими.

— Это Хайме, друг, которому мы с… — Я не смог даже произнести её имя. — Он заботился о Нике в наше отсутствие, — оборвал я.

Данталиан сжал челюсти и отвернулся к окну, скрывая свой влажный, лишенный жизни взгляд. Я должен был его ненавидеть — это не была только его вина, но на нем лежала часть ответственности за всё это, и всё же я не мог. Сердце сжималось всякий раз, когда я видел, как он прячет свою боль, будто не заслуживает права её чувствовать, будто это позволено только нам остальным.

Возможно, потому, что я знал, какую муку он испытывает; знал, почему его дыхание прерывается на каждом вдохе.

Хайме подошел ближе, снова заглядывая мне за спину. — А где Арья?

Химена первой потеряла контроль: у неё вырвался всхлип, и она бросилась