Фатум - Азура Хелиантус
Я пожал плечами. — Подумал, тебе захочется его почувствовать.
Он поднес ткань к носу, вдыхая и выдыхая снова и снова, прижавшись лицом к материи на пару минут. Затем его плечи задрожали. — Как мне быть, Эразм?
— Ты спрашиваешь не у того человека. — Горькая улыбка тронула мои губы.
Я вдохнул её аромат, уткнувшись носом в свою футболку, как сделал он, теша себя иллюзией и надеждой увидеть, как она выходит через стеклянную дверь, чтобы спросить, какого дьявола мы тут творим.
— Веришь, что время поможет? — спросил я печально спустя какое-то время.
— Зависит от характера. Для одних время — лекарство, для других оно лишь множит боль.
Не знаю как, но я почти иронично заметил: — Через год встретимся и скажем друг другу, помогло ли оно.
— До этого еще долго. Странно, почему мысль о том, что время идет, пугает больше, чем мысль о том, что оно может застыть.
— Может, потому, что привыкнуть к отсутствию человека кажется страшнее, чем страдать до последнего вздоха.
Прошло еще несколько минут тишины, в которой каждый из нас двоих пытался смириться со своей мукой.
— Значит, через год правда встретимся? — Он выглядел таким же напуганным, как и я, при мысли о том, что останется один и вернется к жизни, в которой нет ничего, кроме одиночества.
— Ну да, не думаю, что у меня найдутся дела поважнее. — Я глянул на дату на экране телефона. — Сегодня 25 ноября, 11 вечера…
Он пристальнее всмотрелся в экран. — 11:11. — К моему великому удивлению, слабая улыбка осветила его лицо.
— Что? — Я непонимающе на него посмотрел.
— Время…
— А, ну да, 11:11 — время, на котором замерли часы на твоей татуировке.
— …говорят, это знаки от твоего ангела-хранителя.
— Я помню, ты рассказывал. И кто твой ангел-хранитель?
— Её звали Агапа. Что ж, теперь их, кажется, двое. — Он перевел взгляд на ночное небо над нашими головами, где не было ни единой звезды, и улыбка, озарившая его лицо, медленно погасла, сменившись невыразимым страданием.
Я попытался перевести разговор на другое: не хотел, чтобы он мучился, потому что его боль трогала меня за живое. Возможно, потому что она была так похожа на мою, а возможно, потому что я никак не мог вычеркнуть ту симпатию, что к нему питал.
Наверное, я цеплялся за факт, что мы с ним — единственные, кто друг у друга остался.
— Значит, свидание через год?
Он ответил тихим и хриплым голосом: — Через год.
Когда я поднял глаза, вокруг нас запорхала бабочка и опустилась мне на колено. Она затрепетала крыльями — чудесного фиолетового цвета, яркого и невероятно сияющего, с нечеткими черными линиями.
Я услышал, как Данталиан издал удивленный звук, прежде чем посмотреть на меня так же, как я посмотрел на него.
В какой-то момент мы одновременно кивнули, и широкие улыбки озарили наши лица, хотя глаза внезапно стали еще более влажными. Он ласково похлопал меня по плечу и снова стал смотреть в небо.
С комом в горле я осознал правду: те, кто нас любит, никогда не уходят насовсем.
Даже если они покидают нас физически и увидеть их невозможно, их души остаются с нами, ожидая воссоединения в тот день, где бы ни находился иной мир.
Люди, которых мы любим и которые вынуждены оставить эту жизнь, возвращаются к нам в жестах, которых мы не ждем, в бабочках, порхающих вокруг, в сердцах, которые мы находим повсюду, и в песнях, которые включаются случайно, но всегда в нужный момент.
Потому что люди, которые нас любят, никогда не сворачивают с нашего пути.
Они просто отходят в сторону.
Глава 35
«Так судили боги: в потере своей каждый должен обрести себя». — ГОМЕР
Арья
Я наблюдала за ними с замиранием сердца, страдая из-за них так же сильно, как они страдали из-за меня. Даже во власти полнейшего отчаяния они были воплощением двух противоположных, но невероятных видов красоты — два самых прекрасных образа, что я когда-либо видела.
Я почувствовала на себе взгляд Аида, стоявшего рядом со мной со скрещенными на груди руками. — Ну и?
— Что «ну и»? — переспросила я в замешательстве.
— Тебе полегчало от того, что ты их увидела? Как по мне, тебе стало только больнее.
— Ну, мне определенно не нравится видеть их страдания, но я хотела кое в чем убедиться.
Он вскинул бровь. — И в чем же? Я не вижу ничего удивительного.
— Они вместе, Аид. Они вместе, вот что удивительно, — ответила я, растроганно.
Его лицо приняло еще более скучающее выражение. — И что с того?
Я едва не оскорбила его. — А то, что они не останутся в одиночестве! Я боялась, что они оба вернутся к абсолютной изоляции и снова потеряют свой путь — особенно Эразм, который потерял еще и Меда. Но теперь я знаю, что этого не случится.
— Что натолкнуло тебя на эту мысль? — настаивал Аид.
— Тот факт, что один отбросил ненависть, а другой — чувство вины. Я уверена, что с сегодняшнего дня они больше не оставят друг друга, — добавила я, улыбнувшись.
— Почему?
— Потому что их боль идентична, а страдание уменьшается вдвое, когда чувствуешь, что тебя понимают. Они сделают всё, чтобы удержать друг друга на плаву, я в этом уверена.
Я видела, как они зашли в дом и забрали последние вещи перед отъездом.
— Ну, вопрос в том, как долго они смогут нести эту ношу. В какой-то момент их руки устанут пытаться удержать друг друга на плаву, — недоверчиво продолжил Аид.
Чувство вины полоснуло меня по сердцу, хотя я и знала: то, что я сделала, было единственным способом сохранить им жизнь. — Они оба стойкие, не переживай. Я в них верю.
— Бабочка определенно облегчила их бремя. Она была не лишней.
Словно повинуясь зову, это маленькое порхающее произведение искусства вернулось к нам и опустилось мне на плечо. Она была поистине прекрасна. — Ирландцы кое-что в этом смыслят.
— Ты правда веришь, что они справятся, Арья? Продержатся всё это время, не совершив глупостей? — спросил он меня.
— Данталиан теперь бессмертный, так? Это был дар Зевса, хоть он ему об этом и не сказал — зная Дэна, тот бы просто взбесился. Полагаю, он узнает об этом позже.
Аид кивнул, наблюдая за мной краем глаза. — А что насчет Эразма?
— Я знаю, что о нем позаботится Данталиан. Он не позволит ему причинить себе вред.
Прошло некоторое время, прежде чем я снова заговорила. Я засмотрелась на Химену, которая с чемоданами направлялась к моему отцу, на
