Последний призыв - Лисса Рин
– Ты правда сделаешь все, о чем попрошу? – уточнила взывающая, окинув меня умоляющим взглядом. – Исполнишь абсолютно любое желание?
Да что ж такое-то? Я кто, по-твоему, крестная золотой рыбки? Или джинн из пивной бутылки?
Подруга, ты же видела, кого призывала. Изучала информацию о предвечных, читала меморий. И раз решилась на призыв Листеры, значит, тебе должно быть доподлинно известно, на чем эта моровая инферия специализируется. Так за каким же бесом у тебя, стоящей у самого края активной пентаграммы со злобным предвечным внутри, нарисовался сей наиглупейший вопрос?! Не иначе, эти смертные эволюционируют в деградацию. И вот как мне, как будущему демону, с этими деграднутыми потом взаимодействовать? Они же мне мозг через соломинку высосут скорее, чем я доберусь до их души.
Я прикрыла глаза и устало помассировала переносицу. Нет, тут толка точно не будет. Жаль, конечно, потраченного времени, но уже ничего не поделаешь, так что…
– Ты можешь проклясть моего мужа?
– Что, прости?
Это было настолько неожиданно, что я на мгновение застыла, недоуменно уставившись на женщину. Полагаю, во взгляде настолько красноречиво отразилась вся гамма охвативших меня эмоций, что женщина вздрогнула и испуганно попятилась.
– Ну я не знаю, не уверена, – залепетала она и настороженно огляделась. Уже в который раз. И теперь я знала наверняка, кого эта жалкая смертная так опасалась. До дрожи в худых белых ручонках, до паники в широко распахнутых глазах. Страшилась одного упоминания своего благоверного гораздо сильнее стоящего прямо перед ней кровожадного предвечного. – Я правда… понимаешь? Я ведь правда не желала, чтобы вот так все обернулось.
– Неужели? – холодно осведомилась я, уловив тонкий привлекательный аромат жажды отмщения.
Выходит, я здесь не случайно. И эта женщина ничем не отличалась от сотен других, таких же подгнивших и изъеденных злой обидой душ, жаждущих проклясть близкого человека только лишь затем, чтобы отхватить кусочек наследства полакомее да пожирнее. А какие перформансы они передо мною устраивают – закачаешься! Столько страсти, экспрессии и слез не увидишь даже в день составления завещания! Всю свою душу, сердечные, вкладывают.
Ну а я – любезно беру.
Не сдержавшись, я довольно ухмыльнулась и одарила взывающую ласковым снисходительным взглядом, обещающим долгожданное избавление от всех мучений.
– Я так больше не могу, пойми, – запричитала женщина, заламывая руки в нелепой мольбе. Я прищурилась: да, эта часть мне хорошо знакома. Хотя она обычно следует в самом начале тщательно подготовленного и хорошо отрепетированного представления. – Я сделала все, что могла. Я пыталась как-то иначе, по-другому. По-людски. Но ничего не вышло!
В нос снова ударил неприятный запах, и я поморщилась: ее нелепое покаяние напрочь отбило весь аппетит вместе с приподнятым настроением. Нет, эту гремучую смесь вины и жалости я точно не одолею. Даже пытаться не стану. Мне и от пышущего мстительными ароматами эфира становится нехорошо, а от подобного дурно пахнущего ошметка чьей-то трагедии я просто скопычусь. Но и уходить с пустым хвостом я тоже не собиралась: мое время дорого стоит. Уж точно дороже, чем ее жалкие желания.
– Я правда хотела, чтобы все сложилось по-другому. Видит бог, я пыталась…
– Бог не видит, – сухо перебила я ее жалкое блеяние, которое изрядно утомило. – Никто тебя не видит. И никто из твоих богов тебя не слышит. – Я растянула губы в алчной усмешке. – Здесь только я.
Женщина даже пикнуть не успела, как черная густая тень заключила ее в холодные объятия. В полудюйме от нежной кожи ее горла завис мой острый черный коготь.
– Милдред! – От громогласного мужского рева задребезжала посуда на столике. Комнату наполнил мерзкий гнилостный запах, и я снова чихнула. – Милли, детка, я ведь еще не закончил! Где же моя красавица прячется? Обе мои красавицы?
Женщина вздрогнула всем телом, испугавшись густого баса больше, чем меня. Это заинтриговало. Вспыхнувшее было раздражение сменилось сначала любопытством, а затем брезгливостью.
Я зажала нос, оглянулась и громко фыркнула: так вот откуда этот запах! Едкое, щиплющее глаза и нос амбре тупой озлобленности и неоправданно дерзкой самонадеянности исходило от тяжело ступающего по скрипящим половицам дородного мужского тела.
– Ми-илдред! – снова завыло тело из темноты коридора, и женщина, прильнув ко мне, сжалась в нелепой попытке стать невидимой.
Похоже, сейчас она совершенно не возражала отдать свою жизнь в мои когти, предпочтя меня, злобную предвечную, какому-то убогому смертному. Это было невероятно смешно. А еще немножечко – лишь самую малость! – обидно. Пожалуй, то была самая дерзкая неосознанная попытка оскорбить достоинство моровой инферии.
Я ухмыльнулась, испытав новый прилив вдохновения, а затем – настоящий восторг. Думаю, мне все же удастся сегодня повеселиться.
– Это он? – кратко осведомилась я, хотя в этом не было необходимости.
Женщина тихо всхлипнула и кивнула. Ее тело сотрясала крупная дрожь, невидящие стеклянные глаза расширились от ужаса.
– Что отдашь?
Женщина вдруг перестала дрожать. Ее пустой бегающий взгляд обрел какое-то злое животное выражение, плечи расправились – взывающая уверенно выпрямилась и впервые с нашей встречи посмотрела мне прямо в глаза.
– Все, что попросишь.
Я облизала губы в предвкушении и улыбнулась еще шире, обнажив клыки. О, как же аппетитна эта струящаяся по ее эфиру сладкой патокой отчаянная, злая решимость, подпитанная уверенностью в собственном выборе.
– Годится.
– Милдред! – громыхнуло прямо позади меня, и я приготовилась. – Ну где же ты, Милли? Душенька моя, ты ведь знаешь, что от меня не спрятаться. Ни тебе, – пахнуло отвратительным запахом перегара и какой-то химической органикой, а еще тонким, едва уловимым запахом отчаянной надежды и – о, как же я его ненавижу! – детского ужаса, – ни твоим поскребышам.
Позади нас раздался тихий всхлип, и женщина изо всех сил дернулась к двери, благо я была к этому готова и скрутила ее хрупкое тельце.
– Предоставь это мне.
Взывающая сильно сжала мою руку и, не сводя взгляда с мрака прихожей, слегка отстранилась, уступив мне свое самое сокровенное желание. И вовремя – в проеме двери выросла гора жира и вялых мышц. Рыхлое, разбалованное силой земного и диванного притяжения тело остановилось у самого порога, выставив перед собой, словно щит, восьмилетнюю девочку в мятой пижамке с хомячками. Мордочка одного из хомяков в складках хлопка исказилась жутковатой гримасой.
– Нашел, – застонала женщина и снова попыталась вырваться из моего захвата. – Элли, детка.
Я сцепила зубы, не позволяя бурлящему раздражению перерасти в клокочущую ярость. Использовать силу и власть, доминируя над слабейшими и превращая оных в орудие для удовлетворения самых низменных и темных желаний, – привилегия предвечных.
И наша же прерогатива.
– Ну что же мы остановились? – ласково, точно дорогому гостю, промурлыкала я, сделав свой эфир
