Рыбка моя, я твой… - Александра Седова
Глава 13
Ассоль
Демис на самом деле всё вспомнил. Даже мелочи, которые люди чаще всего забывают навсегда.
Он уже больше недели приезжает в больницу и помогает мне тоже вспомнить.
С утра до вечера рассказывает, как мы познакомились, что на мне было надето. Например я такой ерунды, как его прикид в тот вечер, совсем не помню. Рассказал даже о первом поцелуе и о первом сексе, который стал первым для нас обоих. О том, что это случилось спустя три месяца после того, как мы стали жить вместе, потому что оба не решались. Рассказал о предложении, которое он сделал в бургерной, надев на мой палец луковое колечко, а потом попросил его обратно, чтобы съесть.
Рассказал о том, что разорвал связь с родителями и уволился с фирмы отца.
О том, что теперь он бедный, но с домом и машиной, и большими планами на жизнь. Как и пять лет назад.
Мы сидим на лавочке во дворе больницы, потому что мне разрешили выходить на свежий воздух на несколько минут.
— Помнишь это? — подсовывает мне фотографию в телефоне, на которой лимонный сад в Сорренто. — Жиган Лимон, мальчишка симпатичный, — подпевает, улыбаясь.
— Конечно помню! — восклицаю. — Это кадр из сериала, который я вчера посмотрела. Там что-то про яблоки.
— Это лимоны.
— Да? А так похожи на яблоки! — изображаю удивление, хлопая ресницами.
— Ладно. — Он убирает телефон в сторону. — А итальянский помнишь? Мы учили перед поездкой. Ты заставила меня учить язык вместе с тобой.
Конечно заставляла! Потому что его голова была забита учёбой и новыми проектами. Я прекрасно помню, как мы занимались, как и то, что Демис выучил по-итальянски всего пару фраз — и только для того, чтобы я от него отстала.
— Ti amo (Я люблю тебя), — произносит в моё правое ухо, обняв рукой за плечи.
— Parla italiano come un cane (Говоришь по-итальянски как собака), — отвечаю с таким же романтичным придыханием.
— Что ты сказала? — настораживается двоечник.
— Что люблю собак. — Убираю его руку со своего плеча и немного отодвигаюсь.
Кисточки пушистые! Я уже так завралась, что кажется — это теперь до конца жизни. Уже давно пора сознаться в том, что я всё помню, но как-то стыдно. Если быть до конца откровенной, то мне ещё и нравится, как он убивается каждый раз, когда его попытки пробудить мою память терпят крах.
— Ладно. Пойдём другим путём, — строго заявляет он. — Я не всё тебе рассказал.
Перекладывает на колени пакет, с которым приехал сегодня, достаёт небольшую квадратную коробку с пиццей маленького размера.
— Это твоя любимая пицца. С сюрстреммингом. Мы ели такую в Италии, и потом ты каждый день готовила её дома. Уверен, один кусочек — и ты сразу всё вспомнишь!
Что он несёт? Мы в Италии перепробовали все дешёвые пиццы с разными начинками и сошлись на мнении, что самая вкусная пицца была в детстве, в школьной столовой.
Может, я реально что-то забыла?
Демис открывает коробку и разворачивает её ко мне.
Резкий запах протухшего сыра с мертвой рыбой и забившейся канализацией, бьёт в нос. Отшатываюсь назад. Это не пицца — это оружие массового поражения. Мы совершенно точно такое не ели! И тем более не готовили на своей кухне.
— Ну же, попробуй! — настаивает, поднося к моему лицу омерзительный кусок, источающий аромат грязной коровы, заплесневелого сыра и гниющей рыбы. — Ты сразу всё вспомнишь.
Взглядом уже буквально толкает это безобразие мне в рот.
— Нет, я бы не стала такое есть, — отодвигаюсь ещё дальше.
— Именно так ты и сказала в первый раз! А потом, когда попробовала, оторваться не могла!
— Демис, я не буду это есть, — зажимаю нос рукой, иначе сейчас стошнит.
— Надо же, только увидела любимую пиццу — и уже вспомнила, как меня зовут! — радуется он. — А то всю неделю называла Пенисом Бронесцем. Давай, открой ротик! — тыкает пиццей мне в лицо.
Запах непередаваемый. У меня крепкие нервы, но слабый желудок и чувствительный нюх.
Склоняюсь через подлокотник лавочки и выворачиваю больничный завтрак.
Демис понимает, что перегнул палку, убирает пиццу в коробку и закрывает. Плотно завязывает пакет.
— Всё в порядке? — осторожно уточняет.
— Ага, — вытираю рот рукавом. — Птичек покормила.
Встаю и стремительно направляюсь обратно в здание больницы. Хочу немедленно почистить зубы и умыться — омерзительный запах всё ещё на моём лице. Ещё немного, и корма для голубей прибавится.
Демис, оставив оружие массового поражения на лавочке, спешит следом.
Ждёт в моей палате, сидя на кровати, как у себя дома.
— А ещё ты любила петь в душе под псевдонимом «Звёздочка», — выдаёт, как только я вытерла лицо полотенцем.
— Не было такого! — возмущаюсь.
— Было-было. Ты расставляла резиновых уточек и пела для них, — продолжает. — Утки и селезни, только сегодня, на этой мокрой сцене для вас выступает Звёздочка! — имитирует голос ведущего на концерте, держа кулак у рта, как будто в нем микрофон.
— Я никогда не пела в душе! — взрываюсь. — Это ты всегда пел! Из-за этого мне приходилось ждать тебя по часу из ванной, я даже несколько раз засыпала в красивом белье, так и не дождавшись окончания концерта! — кричу и тут же осекаюсь. — Ты знал! Что я всё помню! — подбегаю к нему, хватаю за воротник спортивной мастерки. — Как давно ты понял?
— Сразу, — улыбается. — Я говорил с твоим лечащим врачом.
Обнимает меня за талию и усаживает к себе на колени. Гладит волосы, смотрит с нежностью, как раньше. Прижимает ладонь к моей щеке.
— Я люблю тебя, Рыбка. Дай мне шанс всё исправить.
— Только если пообещаешь больше не готовить пиццу. Никогда.
Он смеётся, уткнувшись носом в мою шею.
— У меня остался один вопрос. Кто такой Тимофей? — подняв на меня красивые зелёные глаза, строго спрашивает.
— Таракан, — пожимаю плечами, улыбаясь.
Демис смотрит на меня без смеха. Но с какой-то невероятно нежной, сильной, прошибающей до костного мозга любовью.
Обнимает ещё сильнее, до хруста костей под кожей, утыкается лбом в мой, проводит кончиком носа по моему.
— Ti amo, Stellina. (Я люблю тебя, Звездочка)
— Ti amo, pene. (Я люблю тебя, пенис)
Конец
