Рыбка моя, я твой… - Александра Седова

— Отойди, — командует парень.

Расстёгивает рубашку, кидает её на диван. Встаёт на моё место и, ухватившись за серый торец, напрягаясь, толкает шкаф в сторону от стены.

Орёл на его спине двигает крыльями при каждом движении плеч.

Тату мы сделали там, в Сорренто. Демис хотел запомнить эту поездку, выбрал большой рисунок. А я боялась родителей, поэтому сделала маленький улыбающийся смайлик, о котором знал только мой муж.

Господи, как я могла забыть самый счастливый период своей жизни?

Как он мог забыть?

Отодвинув шкаф, Демис принимается отрывать обои, обнажая продолжение картины.

Небольшой утёс над пляжем, на котором стоят двое влюблённых, лицом к закату.

Эту картину мы рисовали вдвоём. Демис больше мешал, чем помогал, но это было весело.

— Помнишь? Хоть что-то? — с надеждой спрашиваю.

— Что я должен помнить? — не отрывая глаз от двоих на стене. — Это я… и ты?

— Да, — киваю и захлопываю рот, потому что если продолжу говорить, непременно расплачусь.

— Как это возможно?

— Два варианта: или мы были вместе раньше, или я преступница и проникла в твой дом, чтобы изрисовать стену. Какой вариант тебе больше нравится?

— Почему нет варианта, что я нанял тебя как художника для росписи стен? — пытается объяснить всё логически.

— Потому что я никогда не расписывала стены на заказ, — улыбаюсь сквозь слёзы. — И я не преступница. — Подсказываю.

— Нет, я не верю, — слишком строго и обречённо. — Если бы ты была моей девушкой… допустим… были бы доказательства. Фотографии, подарки, что угодно. Почему тогда ты не пришла ко мне в больницу? Где ты была все эти три года?

И что мне делать? Обвинить во всём его родителей? Он мне поверит? Я для него посторонняя, а они — родные люди.

— Я… не знаю, что на это ответить, — признаюсь.

— Зато я знаю. Ты бросила меня, когда узнала об аварии. Не хотела возиться с инвалидом. А сейчас узнала, что со мной всё в порядке, что я занимаю должность в успешной фирме, и решила напомнить о себе? Ради денег?

Это невыносимо слушать. Но я слушаю. А он продолжает:

— Даже если мы когда-то были вместе, тебе не на что рассчитывать. У меня есть невеста. Она была рядом несмотря ни на что. И ей не важно, где я работаю и сколько зарабатываю.

— Демис, послушай… — пытаюсь вставить хоть слово. — Ты всё вспомнишь. Только перестань принимать таблетки.

— Уходи, — приказывает холодно, с болезненной отстранённостью. — В офисе не появляйся. Я не хочу тебя видеть. Поищи другого начальника.

— Как скажешь, — улыбаюсь.

Разворачиваюсь на месте и иду в прихожую.

Лучше бы я ничего не вспоминала. Лучше бы никогда не помнила — ни его, ни этот дом, в котором мы жили, ни Италию, где мы были счастливы. Ни то как мы смеялись, когда у нас не было денег, но было все.

Он даже не попытался вспомнить меня. Не сделал ни малейшего усилия. Зато вспомнил о своей Беатрис. Ох, сколько пакостей эта стерва делала, когда мы были вместе! Сколько раз обманывала, манипулировала, а однажды даже инсценировала попытку суицида, желая забрать всё его внимание.

Мы в тот день поругались.

Я выхожу из дома сейчас — прямо как в день аварии.

На ходу до ворот подбираю обрывки воспоминаний.

Сейчас лето и кругом яркая зелень, а в тот день была зима и весь двор был завален снегом. Исключения составляли дорожки расчищенные нами на кануне происшествия.

Мы договорились ехать на выставку моих картин. Ему позвонили родители и потребовали немедленно приехать к ним, сообщили, что дочь их друзей в тяжёлом состоянии — из-за него.

Я села за руль, а он остался дома.

Я думала, что он поедет к ним, чтобы успокоить и навестить Беатрис. Я ужасно злилась.

Но когда ворота открылись, он сел в мою машину на пассажирское сиденье. Мы ещё ругались какое-то время. Я кричала. Он тоже. Мы орали друг на друга в унисон, без пауз и антрактов.

Потом мирились горячими поцелуями и клятвами больше не ругаться.

До выставки мы так и не доехали.

Дорога была скользкой. У машины отказали тормоза…

Я покидаю этот дом, обещая себе — навсегда.

Если он будет счастлив с другой, в своей новой жизни без меня, — пусть так и будет. Если наша любовь слабее памяти, то я согласна сдаться.

Глава 11

Демис

Закрылся в кабинете, как дракон в логове. Страшно выходить! Потому что весь офис вдруг разом ополчился против руководства — в моём лице.

Ну правильно — это ведь я им обещал, что Рыбка вернётся, что её не уволили и что всё будет хорошо. А в итоге от Рыбки остались только воспоминания, закрепившиеся в народе шутки и прозвища, шаржи… и кактус в вязаной шапочке на моём столе.

Настроение в коллективе напрямую отражается на производительности. Ассоль была батарейкой — заряжала всех вокруг позитивом и вдохновением! Без неё стало грустно, печально и уныло. Даже Рыба-пила, то есть Мила, смотрит на меня волком. Поручения выполняет, здоровается — но без улыбки и прежнего уважения.

«Уволю всех к чёрту! Наберу новую команду!» — мысленно рычу. Разрывает от злости!

Стыдно признаться, но мне самому её очень не хватает… Однако мириться с тем, что человек отсутствовал три года и только сейчас решил появиться, я не намерен.

Вызываю к себе секретаршу.

Мила заходит, встаёт у моего стола и с ожиданием указаний буравит меня взглядом.

— Может, вам аниматоров нанять? Свяжись с event-агентством. Пусть приедут и встряхнут это сонное царство!

— Понимаете, Демис Бронеславович, дело не в празднике. А в людях. Рыбка могла ничего не делать — просто зайти в кабинет к разработчикам, и сразу светлее становилось. Она сама — праздник.

— Ну хорошо. Если я выдам всем премию — это поспособствует желанию нормально работать?

— Безусловно, — отвечает Мила. В глазах девушки уже замелькали цифры и новые туфли. — Но лучше было бы вернуть Ассоль.

Надо же, Мила готова отказаться от премии ради новой подруги!

— Ладно. Набери ей, скажи, что может вернуться к работе. Место уборщицы ещё свободно.

— К сожалению, Демис Бронеславович, Ассоль уже нашла новую работу. И в наш офис никогда не вернётся.

— Вы общаетесь?

— Созваниваемся иногда.

— Куда она устроилась?

— Художником в типографию.

— Ладно, иди, — отпускаю секретаршу. — Передай всем, что если продолжат страдать ерундой вместо работы — уволю всех без выходного пособия! — рычу гневно.

Кактус и тот поник — словно страдающий от импотенции, осунулся и повис головой вниз;