Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
Это был шанс.
Но не шанс на спасение жизни — ту жизнь, что закончилась на плахе, она уже отдала, она уже была мертва внутри, её душа выгорела дотла в горниле того унижения и поражения. Спасение было не нужно той, кто уже пережила свой конец.
Это был шанс на нечто иное. Единственное, что могло заполнить ледяную пустоту, оставшуюся после смерти. Единственное, что заставляло это юное, здоровое сердце в её груди биться с такой бешеной, хаотичной силой, будто оно пыталось вырваться наружу.
Это был шанс на месть.
Шанс. Это слово висело в воздухе опочивальни, тяжёлое, металлическое, наполненное зловещим смыслом. Оно не несло в себе света надежды или тепла прощения. Оно было холодным, как лезвие, и острым, как шип. Оно было инструментом, выкованным в адском пламени её пережитого унижения. Стоя посреди роскоши, смотря на своё юное отражение и на упавший дневник, Скарлетт не чувствовала ни радости, ни благодарности за этот невероятный дар судьбы или чьей-то иной воли. Она чувствовала лишь всепоглощающую, чёрную пустоту в том месте, где когда-то билось сердце, и леденящий холод, который начал расползаться по жилам, вытесняя последние следы растерянности и шока.
И в эту пустоту, в этот холод, хлынула лава. Не огонь жизни или страсти, а густая, вязкая, обжигающая лава чистейшей, концентрированной ненависти. Ей нужно было направить эту адскую энергию. Ей нужно было найти точку приложения, цель, на которую можно было бы излить всю ярость бессилия, которую она испытывала на плахе, весь ужас от предательства, всю горечь от осознания, что её жизнь, такая яркая и могущественная, была перечёркнута, как ошибка в школьной тетради.
И эта цель возникла перед её внутренним взором с пугающей, кристальной ясностью. Не отец, сломленно подписавший приговор. Не советники, с готовностью отвернувшиеся. Даже не толпа, с наслаждением требовавшая её крови. Всё это было лишь фоном, инструментами, статистами в том спектакле, режиссёром которого был он.
Рэйдо Хатори.
Его имя пронзило её сознание, как ледяная игла, и в то же время разожгло внутри новый виток ярости. Это имя стало центром, вокруг которого мгновенно выстроилась вся её новая реальность. Перед ней всплыло его лицо. Не то, каким она видела его в редкие, официальные встречи до всего этого — красивое, отстранённое, загадочное. А то лицо, что она увидела с эшафота. Совершенное, как зимний рассвет, и абсолютно бесчувственное. Лицо с холодными, серебристыми глазами, в которых читалось лишь спокойное, безразличное удовлетворение от свершившегося правосудия. Он стоял на трибуне, одетый в сияющие, белые одежды, символ чистоты и праведности, и наблюдал, как рубится её голова. Он был архитектором её падения. Он был тем, кто собрал улики, кто настоял на публичном суде, кто своей ледяной, неопровержимой логикой лишил её последних шансов. Он был женихом, который предал. Союзником, который нанёс удар в спину. Судиёй, который вынес приговор без тени сомнения. И палачом в душе, который получал от этого тихое, утончённое удовольствие.
Именно его холодная рассудительность, его неприступное совершенство, его правота жгли её теперь сильнее всего. Своей жестокостью она вызывала страх и ненависть — это было предсказуемо, почти естественно. Но он… он уничтожил её не как чудовище, а как ошибку в расчётах. Он отнёсся к ней не как к опасному противнику, а как к досадному недоразумению, которое нужно устранить для поддержания порядка. Это было самым глубоким, самым сокрушительным оскорблением. Он отнял у неё даже статус грозного врага, низведя до уровня проблемы, которую решили.
Теперь его имя стало для неё не просто именем человека. Оно стало символом. Символом той несправедливости, которая обернулась против неё самой. Символом холодного, бездушного мира порядка, который должен был наступить после её устранения. Символом поражения, которое она никогда, ни при каких условиях, не могла принять. Вся её ярость, вся обида, вся боль от пережитого позора сфокусировалась в одну яркую, жгучую точку — на нём. На Рэйдо. Каждая клетка её нового, юного тела, каждый удар сердца в груди, каждый вздох теперь были наполнены одной целью: он.
Мысль о мести оформилась не как смутное желание, а как единственный возможный смысл существования. Она была мертва, но её дух, её воля, её ярость вернулись в прошлое. И они не вернулись для того, чтобы исправиться, чтобы стать лучше, чтобы полюбить. Они вернулись с одной-единственной программой, выжженной в самом нутре: уничтожить того, кто её уничтожил. Переиграть. Заставить его почувствовать ту же боль, то же бессилие, то же публичное падение. Увидеть в его идеальных, ледяных глазах не удовлетворение, а ужас, поражение и, в конце концов, признание её силы. Она не хотела просто убить его — это было бы слишком милостиво, слишком просто. Она хотела сломать. Разрушить всё, что он ценил: его репутацию, его рассудок, его холодное спокойствие. Она хотела стать для него тем же, чем он стал для неё — неотвратимой, беспощадной судьбой.
И в этот момент, стоя в солнечных лучах своей опочивальни, глядя на свои молодые, сильные руки, Скарлетт ощутила рождение нового «я». Принцесса Алых Лепестков, тиранша, капризная и жестокая девочка — она оставалась в прошлом, на эшафоте. Та, что смотрела сейчас из зеркала, внешне была той же. Но внутри была иной. Это была тень, вернувшаяся с того света. Это было существо, сотканное из боли, гнева и единственной всепоглощающей цели. В её карминных глазах, где всегда горели высокомерие и жестокость, теперь поселилась новая глубина — глубина бездны, заглянувшей в самое себя и нашедшей там лишь ледяную, неумолимую решимость.
Она медленно наклонилась, подняла дневник с пола. Пальцы крепко сжали кожаную обложку. Два года. У неё было два года. Целая вечность, чтобы подготовиться. Чтобы стать сильнее, умнее, неуязвимее. Чтобы сплести сети там, где он даже не будет искать паутину. Чтобы превратить каждый свой шаг, каждое слово, каждую улыбку в оружие против него.
Она подошла к окну и распахнула его настежь. Ворвался свежий воздух, запах цветущих садов, далёкие звуки мирной жизни дворца. Она вдохнула его полной грудью, но не ощутила ни радости, ни облегчения. Этот воздух был для неё воздухом поля будущей битвы. Этот мир был ареной. А она, Скарлетт Эврин, шестнадцатилетняя принцесса, была теперь не просто наследницей престола. Она была мстителем. Её второе рождение было рождением из пепла ненависти, и его единственным смыслом отныне и навсегда стало одно имя, которое она мысленно произнесла, ощутив, как оно обжигает губы, словно яд:
— Рэйдо… Рэйдо Хатори.
И
