Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
Эгоистичная принцесса читать книгу онлайн
Принцессу Скарлетт Эврин, жестокую и капризную «Алую Розу», казнили в день её совершеннолетия по обвинению в покушении на жизнь сестры. Последнее, что она видела, — ледяные глаза своего жениха, кронпринца Рэйдо, холодного и прекрасного, как зимний рассвет. Именно он собрал улики, настоял на казни и наблюдал за падением топора без тени сожаления.
Но судьба дарует Скарлетт шанс, о котором она не просила. Она просыпается в своём теле шестнадцатилетней принцессы, за два года до рокового финала. В её груди больше нет жизни — лишь пепел ненависти и жажда мести. Она знает каждый шаг, каждую ошибку, каждое предательство, которое приведёт её на эшафот.
Отныне каждый её взгляд, каждое слово, каждая улыбка становятся оружием в новой, изощрённой игре. Она будет плести интриги, срывать планы врагов и завоевывать союзников там, где их не ждут. Но её главная цель — он. Рэйдо Хатори. Тот, кто отнял у неё всё и посмел остаться чистым и правым.
Ада Нэрис
Эгоистичная принцесса
Глава 1
Ирония судьбы, представшая в тот день перед глазами всего королевства, была настолько горькой, настолько изощрённо-жестокой, что даже самые чёрствые и равнодушные из собравшихся на площади не могли не почувствовать её леденящее дыхание. Ведь именно этот день, восемнадцатое лето от роду принцессы Скарлетт Эврин, должен был стать днём величайшего торжества, пиром для всего государства, сияющим праздником, который готовились отмечать с размахом многие месяцы. День совершеннолетия наследницы престола — это не просто дата в календаре, это грядущее будущее всей страны, обретение ею новой, взрослой власти, обещание преемственности и силы. На площадях должны были литься реки дешёвого вина, на улицах — рассыпаться лепестки алых роз, символа принцессы, с балконов — звучать торжественные речи и ликующие крики. Вместо этого главная площадь столицы, обычно оживлённая и пестрая, была запружена совсем иной, зловещей толпой. Не праздничные гирлянды, а траурные чёрные полотна колыхались на ветру. Не аромат праздничных яств, а запах страха, пота и пыли витал в воздухе. И на высоком деревянном помосте, воздвигнутом не для трона, а для совершения высшей меры наказания, стояла та, в честь кого должен был греметь салют, — сама виновница нынешнего, леденящего душу «торжества». День её величайшего триумфа обернулся днём её публичного и окончательного падения. Парадокс был настолько всеобъемлющим и чудовищным, что сама Скарлетт, окажись у неё ещё капля прежнего высокомерия, могла бы оценить его извращённую поэтичность: жизнь, начинающаяся в момент её официального окончания.
Внешний вид принцессы довершал эту картину мрачной, почти театральной контрастности. Всю свою жизнь, с самых малых лет, Скарлетт была живым воплощением роскоши и власти. Её гардероб ломился от платьев, сшитых из шёлка, привезённого с дальних восточных островов, бархата, затканного золотыми и серебряными нитями, тончайшего кружева, которое плели монахини в западных аббатствах. Её знаменитые алые волосы, цвет которых сравнивали и с пламенем, и с редчайшим вином, и с кровью, ежедневно укладывали в сложнейшие причёски, украшая их диадемами из рубинов и огранённых алмазов, жемчужными нитями и крошечными, искусно выполненными из золота розами. Её осанка, её взгляд, каждый жест — всё кричало о неприступном величии, о божественном праве повелевать.
Теперь же всё это величие было грубо, цинично и окончательно низвергнуто. На ней не было ни шёлка, ни бархата. Её облачили в грубую, тусклую холщовую робу цвета грязи и пепла, ткань которой была настолько простой и колючей, что раздражала кожу, привыкшую к ласкам шёлка. Платье висело на ней мешком, скрывая когда-то гордый и стройный стан, лишая её не только красоты, но и последних следов индивидуальности, превращая в безликого смертника, в номер в очереди на тот свет. Её волосы, та самая огненная корона, предмет зависти и восхищения, теперь были похожи на потухший костёр. Распущенные, спутанные, лишённые ухода, они тяжёлыми, безжизненными прядями падали на её плечи и спину, местами слипаясь от уличной пыли и, быть может, от брызг чего-то иного. Ни одной драгоценности. Ни одного намёка на её прежний статус. Даже цвет — алый, её личный, королевский, геральдический — был отныне под запретом. Она стояла, облачённая в унижение, и этот контраст между тем, какой её знали, и тем, какой её видели сейчас, был красноречивее любых обвинительных речей. Это был зримый символ полного крушения всего её мира.
Но самым страшным контрастом был не вид её одежд или волос. Самым пугающим было выражение её лица и глаз. Толпа, жаждавшая зрелища, ждала слёз, истерик, мольбы о пощаде, униженного ползания на коленях — того, чем они могли бы упиться, мстя за годы страха. Однако они не увидели ничего подобного. Лицо Скарлетт было бледно, как мрамор, и столь же неподвижно. Холодный, пронизывающий ветер, нёсший с реки сырость и предвестье дождя, бил ей в лицо, шевелил жалкие лоскутья её одежды, но она, казалось, не чувствовала этого. Её взгляд, те самые карминные, красные, как спелый гранат, глаза, которые когда-то метали молнии гнева или лед презрения, теперь были устремлены куда-то вдаль, поверх голов толпы, поверх островерхих крыш города, в серое, низкое небо. В них не было ни страха, ни гнева, ни даже привычной надменности. Была абсолютная, всепоглощающая пустота. Ледяное, безразличное отстранение. Она не боролась с судьбой, не проклинала её — она приняла её. Приняла с тем же высокомерным спокойствием, с каким когда-то подписывала смертные приговоры другим. Теперь приговор был вынесен ей, и она, внутренне сломавшись ещё до того, как взошла на эшафот, просто ожидала его механического исполнения. Это безразличие, эта тихая отрешённость были страшнее любых криков. Они говорили о том, что внутри неё уже ничего не осталось. Душа ушла, оставив после себя лишь красивую, бледную оболочку, ожидающую окончательного уничтожения. Она смотрела в лицо своей смерти не как жертва, а как равнодушный свидетель собственного конца, и в этом заключался последний, самый горький парадокс её короткой и яркой жизни: та, что так яростно цеплялась за власть и жизнь других, отпустила свою собственную без малейшей борьбы.
Воздух на площади не просто вибрировал от шума — он был им перенасыщен, уплотнён, превращён в единую, густую субстанцию коллективной ненависти. Казалось, можно было протянуть руку и ощутить на ладони шершавую, колючую фактуру этого всеобщего гнева. Толпа, этот многоголовый зверь, ещё недавно трепетавший при одном имени Скарлетт, теперь, чувствуя её бессилие и получив официальное разрешение на свою ярость, выплёскивал наружу всё, что копилось годами. Страх, годами сковывавший языки, превратился в рёв. Рабская покорность — в кровожадную жажду возмездия. Здесь были не только горожане или простолюдины. В толпе мелькали и лица придворных в поношенных, но некогда дорогих камзолах, купцов, чьи дела она когда-то разорила капризным указом, родственников тех, кто бесследно исчез в подземельях дворца по её милости. Их индивидуальные обиды сливались в один оглушительный хор, где уже нельзя было разобрать отдельные голоса, но прекрасно слышался общий смысл, выкристаллизовывавшийся в короткие, хлёсткие, как удар кнута, фразы.
— Смерть тирану! Долой Алую Розу!
— Пусть сгниёт в земле, как сгноила моего сына!
— Колдунья! Ведьма! Её глаза — кровавые ворота в ад!
— Палач в юбке! Заплати кровью за каждую слезу!
— Где твоя песнь теперь, принцессонька? Лизни топор!
— Рубите голову этой ехидне! Чтобы больше не шипела!
— За сестру! За отца! За всех
