Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
Слова «заснули за чтением» прозвучали особенно абсурдно. Они описывали ситуацию настолько мирную, настолько безмятежную, настую чудовищно далёкую от всего, что она только что пережила, что её разум на секунду отказался воспринимать их смысл. Она заснула? За чтением? В своей комнате? Пока её тело лежало здесь, на мягкой постели, её дух, её сознание пережило публичную казнь? Это была галлюцинация? Невероятно подробный, мучительный кошмар? Или… или что-то иное, что её измученный мозг отказывался даже обдумать?
Она продолжала лежать, уставившись в потолок, пытаясь вдохнуть этот знакомый воздух и понять, где заканчивается сон и начинается явь. А горничная, всё более нервнея от её ледяного молчания, робко тянула к ней руку, не решаясь прикоснуться, и повторяла шёпотом: «Ваше высочество? Ваше высочество, ответьте, пожалуйста… Должна ли я позвать лекаря?» Этот жалобный, испуганный голос, эта знакомая комната, это ослепительное, живое солнце — всё это складывалось в картину, которая была не просто реальной. Она была прошлым. И от этого осознания в её груди начало расти не чувство облегчения, а нечто тяжёлое, тёмное и безумно сложное.
Тихий, дрожащий голос горничной, просившей о каком-то ответе, о каком-то знаке, не долетел до её сознания. Он разбился о стену оглушительного внутреннего гула, который нарастал с каждой секундой, заполняя черепную коробку тяжёлым, пульсирующим громом. Мысли, обрывочные и острые, как осколки разбитого зеркала, кружились в голове, пытаясь сложиться в какую-либо логическую картину, но картина эта была невозможной, немыслимой. Она была принцессой, которую казнили. Она слышала свист топора. Она чувствовала холод дерева. Она видела его лицо. И в то же время она лежала здесь, в своей постели, залитая солнцем, а испуганная служанка бормотала что-то о чтении.
Этот чудовищный разрыв между тем, что было пережито её душой как абсолютный, неопровержимый финал, и тем, что её тело ощущало здесь и сейчас, потребовал немедленного, физического подтверждения. Ей нужно было увидеть. Увидеть себя. Не почувствовать, не подумать — именно увидеть глазами, прикоснуться руками к доказательству. Инстинкт, более сильный, чем разум, заставил её тело двигаться.
Словно её ударило током, она резко, почти с яростью отбросила лёгкое шёлковое покрывало. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными привычной плавности и изящества. Она не вставала, а скорее срывалась с кровати, её ноги, казалось, не слушались, подкашивались, но какая-то неведомая сила, движимая животным желанием докопаться до правды, удерживала её вертикально. Она не обращала внимания на испуганный взвизг горничной, отпрянувшей в сторону. Весь её мир сузился до одного объекта в комнате — до большого, трёхстворчатого зеркала в тяжёлой серебряной оправе, стоявшего напротив кровати.
Она бросилась к нему. Не пошла — бросилась, спотыкаясь о складки собственного ночного одеяния из тончайшего батиста. Пол под босыми ногами был не холодным камнем, а тёплым, отполированным деревом, покрытым замысловато сплетенным ковром, но она не чувствовала его текстуры. Всё её существо было сконцентрировано на отражении, которое должно было вот-вот появиться в глубине зеркальной поверхности.
И оно появилось.
Сначала это была лишь смутная тень, размытый силуэт в полумраке, отбрасываемом балдахином. Затем, по мере её приближения, черты стали проступать чётче. Она встала прямо перед зеркалом, впиваясь взглядом в своё изображение, и мир вокруг окончательно рухнул, чтобы построиться заново в ещё более невероятной конфигурации.
В зеркале смотрела на неё не та Скарлетт, которую увели в камеру. Не та, что стояла на эшафоте. Из отражения на неё глядело её же лицо, но… другое. Моложе. Наполненное не изнеможением и пустотой, а густым, плотным, почти осязаемым высокомерием. Щёки были полнее, с лёгким, естественным румянцем, который не требовал помощи румян. Кожа — гладкая, сияющая здоровьем, без синяков под глазами от бессонных ночей в ожидании приговора, без морщин страдания, прорезавших лоб. Губы, естественно алые, были плотно сжаты, но не в гримасе боли, а в привычной надменной складке. И глаза… её знаменитые карминные глаза. В них не было той ледяной отрешённости, что предшествовала концу. В них бушевал ураган совершенно иных эмоций: шок, непонимание, дикая, неконтролируемая ярость от происходящего абсурда и… жестокость. Да, жестокость. Она была уже здесь, в этих глазах, в этом твёрдом, безжалостном изгибе губ. Это не было приобретённой чертой последних лет власти. Это было её сутью, проступавшей наружу уже в шестнадцать лет, как тёмная жилка в мраморе. Она видела это. Видела себя — юной, сильной, полной жизни, ещё не сломленной, но уже несущей в себе семя собственного будущего разрушения.
Она медленно подняла руку и дотронулась пальцами до своего отражения. Кожа на щеке под пальцами была тёплой, упругой, живой. Не холодной и восковой, как у покойника. Она сжала прядь волос. Они были густыми, блестящими, огненными, а не тусклыми и спутанными. Это было её тело. Но тело из прошлого.
Повернувшись от зеркала, её взгляд, всё ещё остекленевший от потрясения, упал на небольшой письменный столик у окна. Там, среди разбросанных пергаментов, флаконов с разноцветными чернилами и перьев, лежала толстая, кожаная тетрадь с серебряным замочком. Её личный дневник. Она никогда не была склонна к сентиментальным излияниям, но вела его как отчёт о своих деяниях, мыслях, как инструмент контроля над окружающими.
На почти автомате, движимая тем же неодолимым желанием найти точку опоры в этом рушащемся мире, она подошла к столу и схватила дневник. Холодный металл замочка успокаивающе жёг ладонь. Она щёлкнула им, и замок поддался — он был не заперт. Раскрыв тетрадь, она лихорадочно стала перелистывать страницы, исписанные её же размашистым, уверенным почерком, пока не нашла последнюю заполненную.
И там она увидела это.
Дата. Чётко выведенные чернилами лазурного оттенка числа и месяц. Её взгляд прилип к ним, выцарапывая из памяти другую дату — день её казни, день её восемнадцатилетия, который навсегда врезался в сознание. Она мысленно отсчитала время. От сегодняшнего дня, указанного в дневнике, до того рокового утра.
Ровно два года.
Два полных года. Семьсот тридцать дней. Не неделя, не месяц — целых два года, отделяющих её от топора палача, от площади, залитой ненавистью, от его ледяного, удовлетворённого взгляда.
Дневник выпал из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр, страницы веером раскинулись на полу. Но она уже не смотрела на него. Она стояла, прижав ладони к вискам, словно пытаясь удержать разлетающиеся на части мысли. В груди что-то оборвалось, а затем начало нарастать с бешеной, нечеловеческой скоростью. Это было не облегчение. Не радость спасения. Это было
