Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
И в этот миг её отрешенность сменилась странным, последним озарением. Всё внутри неё сжалось, а затем… отпустило. Не было страха. Было лишь леденящее, абсолютное принятие. Да. За всё. Она кивнула, почти не заметно, больше себе, чем ему. Приняла и этот последний, безмолвный удар. И, приняв, освободилась. Больше не за что было цепляться. Даже за ненависть.
Внезапно наступила тишина. Не абсолютная, но резкая, пронзительная. Рёв толпы стих, замер в ожидании кульминации. Палач в чёрном балахоне и с закрытым лицом шагнул вперёд, его массивные руки легли на рукоять широкого, отполированного до зеркального блеска топора. Солнце, на миг вырвавшееся из-за туч, ударило лучом по лезвию, ослепительно сверкнув. Скарлетт не увидела этого. Её уже отвели к плахе. Грубое, пропахшее потом и страхом дерево коснулось её щеки. Весь мир сузился до текстуры этих сучковатых досок под лицом и до далёкого, едва различимого шума в ушах. В последнее мгновение, уже чувствуя движение воздуха за спиной, её взгляд, упёршийся в щель между досками, поймал два последних, парадоксально связанных образа.
Первый — бесстрастное лицо Рэйдо на трибуне. Оно оставалось таким же ясным, холодным и прекрасным, как и прежде. Ни один мускул не дрогнул. Он наблюдал. Исполнял долг. Ставил точку. Его образ был символом того нового, правильного, упорядоченного мира, который должен был наступить после её исчезновения. Мира без «Алой Розы».
И второй образ, наложившийся на первый в её угасающем сознании. С ветхой, почерневшей от времени гирлянды, когда-то украшавшей площадь для какого-то забытого праздника, сорвался и, подхваченный внезапным порывом ветра, заплясал в воздухе одинокий алый лепесток. Он был не её магией, а лишь случайным цветком, но в этот миг он стал всем. Он плясал свой последний, отчаянный танец между небом и землёй, багровый, как её волосы, как её глаза, как её некогда великая и ужасная слава. Он был угасающей жизнью, последним вздохом, памятью о той невероятной силе и ослепительной, пусть и чудовищной, красоте, что когда-то была ей присуща. Он был символом всего, чем она была, — ярким, яростным, прекрасным в своём эгоизме и обречённым на увядание. Этот лепесток и это бесстрастное лицо — уходящая старая жизнь и холодная новая реальность — слились в её восприятии воедино, став последней картиной, которую запечатлел её разум.
И в следующее мгновение мир рассыпался на осколки боли, а затем — на абсолютную, всепоглощающую тьму.
Но эта тьма стала не концом, а вратами. Финальная точка, поставленная лезвием топора, обернулась не финалом, а странной, мучительной запятой. Сознание, должно было рассеяться, вместо этого сжалось в тугую, раскалённую точку обиды, ярости и одного-единственного, всепоглощающего желания… и рванулось вспять, сквозь толщу времени, увлекаемое последним символом её погибшей сущности — призрачным образом того самого алого лепестка, который теперь вёл её уже не к забвению, а к иному, немыслимому шансу.
Глава 2
Сознание вернулось к ней не плавно, как после глубокого сна, а резко и грубо, будто её выдернули из густой, чёрной, абсолютно безвоздушной пустоты и с силой швырнули в мир ощущений. Последнее, что она помнила — холодное, шершавое дерево плахи под щекой, металлический запах страха, острый свист рассекаемого топором воздуха и всепоглощающий яркий взрыв алого цвета позади век. Вместо ожидаемого небытия её встречала атака на все органы чувств одновременно.
Первым был свет. Он бил в сомкнутые веки, настойчивый, пронизывающий, невыносимо яркий. Он резал, даже сквозь кожу век, вызывая острую, сводящую с ума боль в глазных яблоках. Это был не тусклый, серый, просачивающийся сквозь решётку камеры свет. Не мутный рассвет над эшафотом. Это было полновластное, летнее, послеполуденное солнце, заливавшее комнату таким сиянием, от которого хотелось закричать. Контраст с той тьмой, в которую она готовилась погрузиться навсегда, был настолько шокирующим, что её тело содрогнулось судорожным спазмом.
Затем пришло понимание того, на чём она лежит. Не на сырой, промозглой соломе в каменном мешке. Не на голых досках. Под ней была невероятная, забытая роскошь мягкости. Тончайшее шёлковое постельное белье, прохладное и гладкое, скользило под её пальцами. Подушка, набитая пухом лебедя, нежно принимала форму её головы. Тяжёлый, парчовый балдахин, расшитый серебряными нитями, создавал над ложем не тюремный свод, а защитный, царственный полог. Воздух был наполнен знакомым, едва уловимым ароматом — смесь сушёных лепестков её любимых алых роз, воска для полировки дорогой мебели и легчайших духов с нотками бергамота. Этот запах был запахом её опочивальни. Запахом, который она не вдыхала целую вечность — целых два года страха, унижений и тюрьмы.
Её веки, склеенные чем-то липким от слёз, которых она не помнила, с трудом разомкнулись. Мир предстал перед ней расплывчатым, залитым золотистой дымкой от яркого солнечного луча, падающего прямо в лицо через высокое, арочное окно. Она медленно, с невероятным усилием, как будто её конечности весили по тонне каждая, повернула голову. И замерла. Она узнавала каждый изгиб резного деревянного потолка с позолотой, каждую фреску на стене, изображающую сцены из мифов, каждый предмет в этой комнате. Массивный туалетный столик из тёмного эбенового дерева с трёхстворчатым зеркалом в серебряной оправе. Шкафы для платьев, инкрустированные перламутром. Небольшой письменный столик у окна, заваленный свитками и флаконами с чернилами. Это была её комната. Её личная, неприкосновенная опочивальня в королевском дворце Эврин. Место, куда после казни она могла вернуться только в кошмарных снах, которые снились бы ей в аду. Но ад, судя по всему, выглядел иначе.
Пока её сознание, разбитое и перепутанное, пыталось собрать воедино эти несочетаемые пазлы — плаха и шёлковые простыни, топор и солнечный свет, — в поле её зрения возникло другое лицо. Оно склонилось над ней, заслонив на мгновение ослепительное солнце. Молодое, круглолицее, с большими карими глазами, полными неподдельной, почти панической тревоги. Горничная. Одна из многих. Та, что обычно приносила утренний шоколад и помогала одеваться. Её губы двигались, и до Скарлетт, сквозь ещё не рассеявшийся гул в ушах, донеслись слова, звучавшие как из-за толстого слоя ваты или из глубокого колодца.
— Ваше высочество… Вы хорошо себя чувствуете? Вы… вы заснули за чтением… Я не осмелилась разбудить, но вы так побледнели и дышали так странно… Мне стало страшно…
Голос горничной дрожал. В её глазах читался чистый, животный страх перед гневом своей госпожи, известной своей непредсказуемой жестокостью. Этот страх был знаком, привычен, как часть интерьера. Но в нём не было того, что Скарлетт видела в глазах людей в последние месяцы своей прошлой жизни — холодного презрения,
