Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
— В огонь её! Сжечь, чтобы пепел развеяли!
Эти выкрики, злые, торжествующие, истеричные, летели в сторону эшафота, ударялись о деревянные помосты, отскакивали и смешивались с новыми. Люди толкались, стараясь пробиться ближе, чтобы не пропустить кульминацию зрелища. Их лица были искажены не просто гневом, а неким почти религиозным исступлением, экстазом разрушения кумира, которого они же сами и создали своим страхом. Эта ненависть была осязаемой, как туман, и плотной, как стена. Она была последним, что окружало принцессу в этом мире — морем враждебности, в котором она стояла на своём одиноком островке позора.
И на фоне этого хаоса, этой бушующей, тёмной стихии человеческой ярости, особенно ясной и холодной казалась фигура на специальной, покрытой тёмно-синим бархатом трибуне, возвышавшейся сбоку от эшафота. Там, в окружении молчаливых стражников и нескольких бесстрастных сановников в чёрном, стоял он. Кронпринц империи Хатори, Рэйдо. Если толпа была бурным, грязным морем, то он был айсбергом, плывущим по нему, — прекрасным, отточенным, неумолимым. Его внешность казалась созданной специально для этого момента. Серебристо-белые волосы, цвет которых напоминал о первом инее, лежали безупречными прядями, ни один не смел выбиться из идеального порядка. Высокий, прямой стан был облачён в мундир оттенка зимнего неба перед снегопадом, с отделкой из белого меха, подчёркивающей его статус и отстранённость. Его лицо с тонкими, резкими чертами и светлой кожей было лишено какого-либо выражения. Оно было подобно лику заледеневшего озера в самый ясный и безветренный зимний рассвет — ослепительно красивым в своей холодной чистоте и абсолютно безжизненным, несущим в себе тихую, смертоносную мощь спящей подо льдом воды. Он не смотрел на толпу. Его взгляд, цветом напоминающий не просто лёд, а самую его сердцевину, ту прозрачно-серебристую грань, что режет стекло, был направлен на фигуру в холщовой робе на эшафоте. В его позе, в его молчании читалась не просто уверенность, а нечто большее — завершённость. Он был архитектором этого дня, и теперь наблюдал, как его творение обретает финальную, совершенную форму.
Его роль в происходящем была не просто важной — она была фундаментальной, ключевой, поворотной. Именно он, кронпринц могущественной соседней империи, официальный жених принцессы Скарлетт, стал тем краеугольным камнем, на котором обрушилось всё её шаткое могущество. Когда слухи о её жестокости и, главное, о покушении на жизнь младшей сестры, солнечной и любимой народом Тиары, поползли по дворцу, именно Рэйдо не отмахнулся от них, не списал на дворцовые интриги. Он начал своё, тихое и беспощадное расследование. И он нашёл. Нашёл неопровержимые доказательства, свидетелей, улики, которые уже нельзя было игнорировать даже её собственному отцу-королю, долгое время закрывавшему глаза на выходки дочери. Это Рэйдо представил королевскому совету доклад, где холодная логика фактов не оставляла места для сомнений. Это он, пользуясь своим влиянием и статусом будущего союзника (а когда-то и супруга), настаивал на публичном суде, а затем и на высшей мере. Он не был простым обвинителем со стороны. Он был женихом, которого предали, союзником, которого поставили перед чудовищным выбором, свидетелем, чьё слово весомо именно потому, что он должен был быть на её стороне. Его свидетельство было подобно лезвию, вонзённому в самое сердце её защиты. Он добился казни не яростными обличениями, а ледяной, неумолимой правдой, представленной с элегантностью и хладнокровием, от которых становилось ещё страшнее. И теперь он стоял на трибуне, чтобы лично наблюдать за финальным актом справедливости, которую сам же и вершил. Он был одновременно судьёй, палачом в мантии принца и самым главным зрителем, в чьих глазах должно было окончательно угаснуть пламя «Алой Розы». Вся эта картина — ревущая толпа, обречённая принцесса и этот прекрасный, ледяной принц на трибуне — была в значительной степени его произведением. И он смотрел на него с холодным удовлетворением мастера, завершающего свою главную работу.
В тот миг, когда крики толпы достигли своего наивысшего, пронзительного накала, превратившись в единый, звериный рёв, словно сама земля требовала её крови, Скарлетт совершила последнее волевое усилие. Её ледяное, отрешённое безразличие дрогнуло, поддавшись неведомому импульсу, последней искре чего-то, что ещё теплилось в глубине остывающей души. Медленно, преодолевая тяжесть отчаяния, словно её голову отлили из свинца, она отвела свой пустой взгляд от серой бездны неба и обратила его туда, откуда исходила истинная, холодная точка отсчёта её конца — на трибуну, на него.
Их взгляды встретились. Сцепились. Замкнули цепь, по которой мгновенно пробежала смертоносная искра окончательного понимания.
Его глаза, в которые она когда-то, в редкие минуты иллюзий, пыталась разглядеть хоть тень будущей привязанности, теперь были открыты полностью. И в них не было ничего, кроме чистого, выверенного до абсолюта холода. Это был не просто холод безразличия — это был холод глубокого космоса, вечной мерзлоты, в которой замораживается и хранится всё, в том числе и эмоции. Но в данном случае хранилось и было явлено миру лишь одно: удовлетворение. Удовлетворение математика, решившего сложнейшую задачу, хирурга, чисто удалившего смертельную опухоль, архитектора, чьё здание обрело завершённый, безупречный вид. В этих серебристых, инеевидных глубинах не было и намёка на сожаление, на сомнение, на ту самую жалость, которая, пусть мимолётно, могла бы смягчить приговор в душах других людей. Не было ничего человеческого. Была лишь кристаллизованная, неумолимая справедливость, воплощённая в образе принца. Он смотрел на неё не как на человека, а как на опасный феномен, на ошибку системы, которую наконец-то исправляют. И в этом исправлении он находил глубокое, безмятежное удовлетворение.
И Скарлетт, глядя в эти глаза, прочла в них послание. Оно не было озвучено, но оно витало в воздухе между ними, кристально ясное и сокрушительное. Это был невербальный, но оттого ещё более мощный приговор, последнее слово в их личной войне. Всего два слова, заключённые в одном взгляде: «За всё». За каждую казнь, подписанную её капризной рукой. За каждую униженную просьбу, которую она отвергала со смехом. За ту жестокость, что стала её вторым именем. За её высокомерие, с которым она смотрела на него, думая, что может владеть и им, как вещью. За покушение на Тиару — тот последний, непростительный грех, что стал формальным поводом, но далеко не единственной причиной. Его взгляд говорил, что эта казнь — не просто наказание за одно преступление. Это окончательный, тотальный счёт, предъявленный ко взысканию за всю её жизнь. Расплата, пришедшая в образе самого прекрасного и самого безжалостного из её судей. Он взирал на неё с холодной трибуны, и его молчаливый вердикт звучал громче любых криков толпы: твой путь завершён. Ты получила по заслугам.
