Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Нечего волноваться. Ты свои трудности преодолел. А у меня… не думаю, что получится.
– Ты меня плохо знаешь. Я – все под тем же завалом.
– Ну, так или иначе, ты справляешься с жизнью хоть чуть-чуть, да получше моего. – Она поднимает свои забинтованные запястья и коротко, безрадостно улыбается. И хотя я знаю, что это неправильно, меня оскорбляет такое сравнение. Я хочу рассказать ей о ночах, когда лежу, свернувшись калачиком, на своем диване, так сильно желая заплакать, что это приводит меня на грань крика. Я хочу рассказать ей о безымянной пустоте, которая живет в глазах, смотрящих на меня из зеркала. Хочу рассказать ей о холодной панике, которая возникает из ниоткуда, и отчаянном стремлении вернуться к чему-то, чего я не могу вспомнить (и в существовании чего даже не уверен). Но все это не имеет никакого отношения к тому, о чем она говорит, поэтому вместо этого я снисходительно сообщаю:
– Я – скакун на другом треке. В совершенно ином потоке. У меня не такая конкуренция, как у тебя. Менее жесткая, не такая беспощадная. Глупо нас сравнивать.
– Ты читал, что говорят критики? О фильме?
Я закрываю глаза. Мои зубы стучат друг о друга. На мгновение я думаю о том, чтобы солгать, но решаю, что это не имеет значения, потому что она, вероятно, сама знакома со всеми их мнениями. Должна быть знакома, раз уж она лежит здесь, с бинтами на запястьях.
– Да, – сказал я. – Кое-что почитал.
– Они в восторге. Им все понравилось. Особенно, конечно, она, эта Трейси Скай. Все о ней говорят наперебой – мол, как же хороша эта бестия в кадре. – Набегающие слезы придают ее глазам серебристый блеск в резком свете флуоресцентных ламп. Они оставляют блестящие дорожки на размытой коже, обернутой вокруг ее черепа.
– Это просто тупой научно-фантастический фильм, – говорю я ей. – Ты еще увидишь, что о нем напишут критики на «Rotten Tomatoes». – Нет никакого способа сказать ей, что фильм собирается собрать полмиллиарда долларов в прокате. Я подозреваю, что она и так это знает.
– Это должна была быть я. Не Скай. Я. Они даже не дали мне шанса. Даже контракт не давал им права заменять меня. Но они им попросту подтерлись. – Она говорит это слабым, без убежденности, голосом. Нет смысла раскрывать ей глаза на правду – бинты на руках слишком явственно сообщают, что ей она прекрасно известна. Правда – причина ее нахождения здесь, в больничном покое, после попытки свести счеты с жизнью.
Медсестра просовывает голову в дверной проем. Ее глаза сурово прищуриваются, когда взгляд останавливается на мне. Носогубные складки грозно очерчиваются.
– Вам нельзя здесь находиться, – говорит она откровенно враждебным тоном. – На часы смотрели? Время посещений давно закончилось!
С облегчением я встаю. Еще раз смотрю на бледный манекен на кровати. Моя подруга отвечает на этот взгляд с мрачной безнадегой, которую я слишком хорошо понимаю.
– Я еще приду тебя повидать, – заверяю я ее.
– Нет, – говорит она, – не придешь.
Когда я ухожу, она окликает меня по имени. Я замираю в дверях, но не оглядываюсь.
– Каково это? – спрашивает она. – Когда тебя знают столь многие, но понимают единицы?
Я молчу, но вовсе не потому, что не знаю ответ.
Ночь опускается на город с внезапностью, от которой у меня всегда кружится голова: раз – и накатывает темнота, несет с собой холод, напоминая о близости города к пустыне. Иногда я чувствую, как что-то наблюдает за мной с черных холмов, надвигаясь, как молчаливые гиены. Буквы, слагающие слово «Голливуд», маячат презренными белесыми идолами. Их вид слишком настойчиво сообщает, что я один – и безумно далек от дома.
Афиша «Сатурна-9» у кинотеатра «Чайниз» разит калейдоскопической насыщенностью цветов. Оттенки багряного неона проникают сквозь линзы моих очков – и вызывают приступ дурноты, возвещающий о надвигающейся мигрени. Имя Трейси Скай бросается в глаза с ходу – оно набрано крупным футуристическим шрифтом. Она обряжена в какое-то бикини времен космической эры, ее волосы цвета хрома развеваются за спиной. Она – нарисованное безумным аэрографом божество, святое и развращенное одновременно.
– Что бы подумала моя мама? – спросила та моя знакомая-актриса, которую врачи с трудом откачали, на следующий день после первой примерки надлежащего гардероба. Притворная скромность так плохо сочеталась с ее макияжем.
– Твоя мать на том свете, – сказал я ей. Сказал так, будто это имело значение. Будто для нее самой это какие-то новости.
– Каллиопа была там. Она сказала, что я выгляжу хуже некуда. Полное непопадание.
– Думать забудь про то, что там болтает эта Каллиопа, – беспечно заявил я, и тогда актриса бросила на меня кривой взгляд, заставивший почувствовать что-то близкое к стыду. – Давай не будем о Каллиопе, – попросил я.
Движущиеся картинки, мелькающие на экране в затемненном зрительном зале, связаны таким образом, что требуют более пристального внимания, чем я смогу или захочу им уделить. Сюжет – что-то об истощающихся ресурсах Земли и чудесном спасении в лице скопления не так давно открытых лун, вращающихся вокруг Сатурна. Что-то там есть и о дружественной цивилизации бесполых гуманоидных людей-растений, угнетаемых исключительно мужским видом межгалактических колонизаторов с чешуйчатой алебастровой кожей. Война, любовный треугольник. Много компьютерной графики. Продакт-плейсмент для Apple, Microsoft, Amazon, Google, Raytheon. Действо завершается на ноте приятной неопределенности, предполагающей неизбежное продолжение.
Люди хлопают, когда зажигается свет. Я присоединяюсь к ним, ибо хочу чувствовать себя частью чего-то. Хочется какой-никакой причастности.
В своей машине я увеличиваю громкость радио, чтобы не слышать оглушительные крики бродяг, шатающихся по Голливудскому бульвару.
Я говорю себе, что поеду прямиком домой. Говорю себе это, даже когда съезжаю с дороги на открытое парковочное место у обочины. Даже когда вставляю свою кредитную карточку в счетчик, дрожа на сухом ветру, проносящемся над тротуаром, я говорю себе, что поеду прямой наводкой домой.
Атмосфера в баре пропитана токсичной фамильярностью. Надо думать, именно поэтому я продолжаю сюда возвращаться. Темнота тут того же оттенка, что и ее волосы. Пульсирующие басы музыки – это биение ее сердца у меня в груди. Гул неразличимых голосов – шелестящий шепот ее тела под прохладными простынями. Еле заметное напряжение проступает на темном, цвета крепкого кофе, лице барменши, когда она замечает меня. Когда я присаживаюсь на один из табуретов, меня уже ждет запотевший стакан с грейпфрутовым соком и тоником. Я долго всматриваюсь в его темно-розовые глубины, прежде чем поднести к губам – терпкий привкус впивается холодными зубами ностальгии.
– Ее здесь нет, – говорит барменша. Она молода, но в
