Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Ты боишься, что она, возможно, уже начала двигаться в этом направлении.
– Ты можешь спать с другими девушками, – сказала она тебе. – Мне действительно все равно. Это ничего не меняет. – Большинство мужчин были бы в восторге от такого заявления, и в какой-то не столь давний момент ты и сам порадовался бы.
В какой-то момент, но совершенно точно – не теперь.
Тебе не нужны больше другие удовольствия, другие утешения, другие развлечения.
Но что насчет нее? Так ли она честна с тобой? Ее вольготное пренебрежение любыми представлениями об исключительности приглашает ужасные мысли в твой и без того хворый рассудок. Ты думаешь о том, как она потеет в темноте с каким-то придурковатым неудачником, как эти длинные, заостренные ногти царапают его спину, как ее перламутровые зубы вонзаются в дряблую плоть его шеи. Эти мысли не знают преград – они находят тебя всегда и везде, равно как и приходящие с ними болезненные ощущения. Или это уже не просто ощущения, но самая настоящая болезнь? Ты проводишь слишком много времени, склонившись над унитазом. И еще ты теряешь вес.
Призраки прошлых любовниц появляются ночью рядом с тобой в постели. Просыпаясь, ты обнаруживаешь, что их дымчатые, мерцающие фигуры лежат возле тебя с застывшими на губах жутковатыми усмешками. «Вот так оно и бывает, – говорят они тебе. – Именно этого ты и заслуживаешь».
Они спрашивают тебя: «Что ты чувствуешь?»
«Насколько сильно болит?»
«Как долго, по-твоему, ты сможешь это терпеть?»
«Всему приходит конец, – шепчут они, – и в конце концов каждый получает именно то, чего заслуживает».
Твои подушки воняют солью, выделяющейся из пота и непролитых слез. Ты жалеешь, что не можешь заплакать. Это все равно что испытывать тошноту без возможности хорошенько так блевануть. Возбуждаться без возможности эякулировать.
Жить без возможности умереть.
Однажды ночью, положив твою голову к себе на колени и запустив пальцы в твои волосы, которые становятся ломкими, растрепанными и выпадают клочьями, она говорит тебе:
– Сдается мне, ты более чувствителен, чем кажешься. Не похоже, что ты настолько мертв внутри, каким хочешь казаться… каким хотел бы ради меня быть.
Ты замираешь, застенчиво проводя своим чудовищным языком по кончикам заостренных зубов.
– Нет, – протестуешь ты. – Неправда. Во мне ничего нет.
– Ты лжешь мне.
– Неправда, – повторяешь ты.
– Правда-правда. Но я тебя ни в чем не виню. Просто вспомни мои слова. Как только ты начнешь питать ко мне чувства, для нас все закончится.
– Я знаю это, – огрызаешься ты, и на мгновение прогулка ее пальцев по твоим волосам прекращается. Ты благодарен за то, что не видишь ее лица. Когда ее пальцы снова приходят в движение, ты добавляешь более мягким тоном: – Этого не произойдет. Я себе никогда такое не позволю. – Ты лжешь ей уже второй раз.
Одна ночь перетекает в другую, и ты стараешься оставаться настолько холодным и отстраненным, насколько это возможно. Для видимости. Но призраки продолжают появляться каждый раз, когда она уходит, и их язвительные слова ранят все глубже.
Ты мог бы – ты должен – просто наслаждаться временем, проведенным с ней, пока оно у тебя еще есть. Это было бы правильно. Но ты не можешь. Ты не можешь жить настоящим, потому что застрял в будущем, которое уже произошло, но еще не проявилось в реальности. Потому что чем лучше воспринимается что-то сейчас, тем ужаснее это будет, когда потом ему придет конец, – и это все, на чем ты способен сфокусировать мысль.
И это, без шуток, прекрасно. Ничего лучше ты в жизни не испытывал.
Ведь это означает, что в конечном итоге все будет, без шуток, ужасно плохо.
Однажды ночью ты убегаешь из призрачной пустоты своей квартиры, выходишь за дверь, спускаешься по лестнице и попадаешь на парковку. Идет дождь. Кажется, в эти дни всегда идет дождь. Ты хочешь пойти к своей машине, поехать куда-нибудь, куда угодно, но знаешь – некуда ехать, нет такого места, куда ты бы мог податься.
Ты падаешь на колени, морщась от жесткого, колющего холода мокрого тротуара. Твоя промокшая одежда прилипает к чешуйчатой коже. Ты смотришь вниз на свои руки рептилии, скользкие и блестящие. Ты не удивляешься, увидев, что твои ногти превратились в когти.
Ты переводишь взгляд на небо.
Темно, неутомимо льет черный дождь, и тебе все так же некуда идти.
Потому что сказки – ложь, и проказа разъедает твой организм все сильнее.
Каллиопа: наваждение
Грусть горчит
У нее была необычная красота. Нерешительная, несколько вкрадчивая. Ее эффект – как при своевременном введении анестезии или принятии яда замедленного действия. Вся ее сила не сразу действует на тебя. Тебе нужно хоть на мгновение взглянуть на нее. Последить за тем, как она работает.
Вот в каком ключе я думаю, когда думаю-таки о Каллиопе Ленг. О том, как она запросто притягивала к себе мой взгляд, только входя в комнату, – и как удерживала его в плену, даже на меня не глядя. Все вокруг нее, казалось, выстраивалось будто в соответствии с ее присутствием – подобно планетам, послушно выходящим на орбиту вокруг тлеющей звезды.
В те первые несколько мгновений ты успеваешь понять, что она хорошенькая, но именно в последующие мгновения понимаешь… нет. Ты был неправ. Хорошенькая – это недостаточно. Это и близко не подходящее к ней слово. Такая, как у Каллиопы, красота во всем ее коварном великолепии заставляет тебя во что-то поверить. Ты увязаешь в ней, и все жизненные истины предстают перед тобой в другом свете.
Девушка рядом со мной – не она. Мы стоим, прислонившись к моей машине, на гребне холма, откуда открывается вид на сверкающие огни города. Я не знаю, зачем мы сюда приехали. Может быть, я предпочел бы смотреть на городские огни, чем на кого-то, кто не является моей Каллиопой. Кого-то симпатичного – и только. Кого-то, кто мог бы быть кем угодно, но не той, кого я хотел бы увидеть.
– Как понять, что окончательно потерял себя? – спрашиваю я без особых вопрошающих интонаций в голосе, так как мне не хочется знать ответ. – Как узнать, что ничего не осталось?
Я чувствую на себе
