Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Наши сигареты тлеют в пепельнице между нами. Мы к ним не прикасаемся. Я смотрю, как мне подмигивают из столбиков пепла угольки, и говорю:
– Есть ощущение конца, от которого я не могу избавиться. Кажется, все идет к некоему финалу. – Перевожу взгляд на пустую сцену. Уже поздно; мы – похоже, единственные гости. – В воздухе так и носится запах гари. Я к нему почти уже привык.
Саммер прослеживает мой взгляд и говорит:
– Помнишь, мы пришли сюда посмотреть, как поет Каллиопа? В тот вечер она была в белом. И на шее у нее был повязан шарф.
– Это было очень давно.
– Но именно тогда я поняла. Все обрело смысл.
– Какой смысл? Что и как ты поняла?
– Поняла, насколько ты сломлен. И что ты никогда не позволишь кому-то настоящему полюбить себя.
– Кому-то настоящему, – эхом повторяю я. Слова – как расплавленный пластик на языке.
Она берет свою сигарету и затягивается. Моя погасла.
– Тебя интересуют только жестокие призраки, – говорит она.
Я не нахожу, чем ей возразить.
– Скоро найдешь себе очередную? – спрашивает она. – Времени-то уже много прошло. – Когда я не отвечаю, она продолжает: – А, вижу, уже нашел. – Она прищуривается, сжимает губы в жесткую полоску. – Это та, о ком я думаю? Та, что косит под Джейн Фонду?
Я поднимаю свою потушенную сигарету и сильнее вдавливаю ее в пепельницу. Хотел бы я оказаться лишь столбиком пепла под ней.
– Мельпомена Люкс, – бормочу я. Ее имя – темное заклинание. Черная магия. Вуду.
Саммер закатывает глаза.
– Ох, как звучит! Снова какая-то из древнегреческих муз.
– Не знаю, как о ней написать. Критики зовут ее «звездой брутального фэнтези».
– Она – пьяница, как и почти все другие твои пассии до нее?
– Ей всего двадцать четыре.
– И что это должно значить?
– Маловато для «пьяницы».
– Значит, что-нибудь другое найдется. Ты наступишь на старые грабли, дружище. Сам же понимаешь, разве нет? Кругом тебя раскиданы капканы, а ты и рад в них угождать.
– Известная беда лучше ожидаемой неизвестности.
– Ее образ ты тоже потом примеришь на себя? Начнешь носить плиссированные юбки и чулки до бедер? Покрасишь волосы и отпустишь челку?
Я зарываюсь пальцами в шарф у себя на шее.
– Все не так просто, как ты иногда себе представляешь, – говорю я ей.
– Мне ли не знать. Но с моей нынешней позиции все кажется до одури простым.
– Видимо, все зависит от позиции.
– И какую занял ты?
– Стараюсь вообще ничего никогда не занимать.
Мой телефон продолжает жужжать, когда я оставляю Саммер одну в баре и отправляюсь в пустыню. Я не проверяю уведомления, потому что знаю, что ни одно из них не будет носить то имя, которое я хочу видеть.
«Ты будто робот», – сказала мне одна девица ранее на этой неделе, когда я выскользнул из ее спальни, пахнущей шоколадом и латексом. Я оглянулся на ее зареванное лицо с потекшей тушью, заляпавшей скулы и переносицу. «Ты ничего не чувствуешь». Чего я не сказал ей – так это того, как сильно я хотел бы, чтобы ее слова оказались правдой.
До рассвета остается несколько часов, когда я прибываю в Палм-Спрингс. Черные холмы – это злокачественные образования. Если я прищурюсь, то смогу увидеть горящие алые глаза, наблюдающие с их вершин. Злобный шепот сокрыт в дуновениях теплых ветров, гуляющих над парковкой отеля, – голос, похожий на мой или на кого-то другого; больше не видно никакой разницы. Я спешу в вестибюль.
В моем номере имеются три зеркала, и все они сделаны из обычного стекла. Мои волосы длиннее, чем я их помню. Темнее, но со светлыми прядями. Не такой уж я и высокий, как мне прежде казалось. Интересно, что же меня так обточило в собственных глазах.
«Какая-то странная муха тебя укусила», – сказала Саммер.
Я не вижу в зеркале ничего незнакомого – только то, что я предпочитал игнорировать.
Игнорировал и буду игнорировать впредь.
Следующий день я провожу в истоме страдающего бессонницей, не обращая внимания на постоянные вибрации своего телефона и жуя таблетки корня валерианы, покуда хожу по этим извилистым, похожим на лабиринт коридорам. Я продолжаю полагать, что столкнусь тут с кем-нибудь или с чем-нибудь. Медуза. Минотавр. Надвигающаяся угроза таится за каждым углом, но никогда не проявляет себя.
Снаружи светит апокалиптическое солнце. Его лучи скребут по моим мозгам, как мерзкие паучьи лапки, – так недолго и с ума сойти. Я стою у края бассейна, глядя на мерцающую воду. Отражение на его поверхности – не мое собственное. Представляю, как утопаю, захлебываюсь. Это несложно, потому что я много раз об этом думал. Утопление – как спорт или хобби. Давно ли я нормально дышал? Не из-под слоя воды. Не могу вспомнить.
Ночь окутывает пустыню, и я оказываюсь на вечеринке по случаю выхода на пенсию безликого руководителя студии в роскошном особняке недалеко от отеля. Я здесь никого не знаю. Все моложе меня. Музыка слишком громкая, и повсюду что-то блестит. Шипуче-сладкий запах шампанского навевает дурноту. У девушки, которую я отвожу в отель, в глазах ужасная серьезность – может быть, даже настоящая. Я мог бы объяснить ей, чем все заканчивается, но в этом не было бы никакого смысла. Смысл неуловим и иллюзорен.
Когда несколько часов спустя она собирается уходить, я говорю ей, что никогда не смог бы полюбить ее.
– Почему нет? – спрашивает она. Она стоит в дверях, накручивая прядь бронзовых волос на палец. Ее улыбка довольно игривая – как будто мое заявление было шуткой. Думаю, так оно и могло быть, но обстоятельства уж больно неподходящие.
Я ненадолго касаюсь пальцами мягкого тепла ее лица.
– Ты слишком настоящая, – говорю я ей. – Ты никогда не смогла бы причинить мне боль так, как я этого хочу.
Она делает шаг ко мне и спрашивает, какую же боль я ищу.
– Я ничего не ищу, – говорю я ей. – Я уже все нашел. И до сих пор нахожу, раз за разом.
Той ночью мне снится, что я стою на сцене в темном прокуренном баре, одетый в белое, с удушливым колючим шарфом, обернутым вокруг шеи. Голос, поющий в микрофон, похож на мой, но звучит чуждо. Я никогда не умел петь, но меняющиеся лица в толпе не улавливают фальшь, да и я сам – тоже. Под светящимся знаком «Выход» стоит светловолосая девушка; я не могу разглядеть ее лица, но мне это и не нужно.
Просыпаюсь незадолго до восхода солнца, и девушка в моей голове шепчет: «Ты обречен
