Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
И, конечно, они всегда заводят с тобой «постельные разговорчики» разной степени глубины, и ты приспособлен и к этому в какой-то мере – сугубой вежливости ради, ничего сверх. Однако, как только разговорчики затягиваются, ты мягко намекаешь, что пора бы им уже уйти – ведь ты взрослый занятой человек, у тебя какие-то важные дела запланированы на неопределенное грядущее время. Ты никогда не приглашаешь их остаться на ночь; они почти никогда не просят.
И вот, когда они уходят, ты некоторое время чувствуешь себя более-менее хорошо. Даже можешь на целых два-три часа преодолеть отвращение к себе, сопровождающее все потуги подобного рода. Грязь на короткое время смывается посткоитальным приливом тепла; сугубо биохимическое удовольствие ненадолго притупляет острое осознание того, что ты есть.
Но это удовольствие не задерживается надолго.
Большинство из них звонят на следующий день. Остальные ждут до второго или третьего дня, вероятно, напрасно надеясь, что именно ты станешь инициатором контакта. Иногда, если их присутствие сравнительно терпимо, ты соглашаешься встретиться с ними снова. Остальных – игнорируешь до тех пор, пока они не оставят все попытки.
Те, что остаются, существуют лишь как легкое отвлечение от сокрушительного уныния, которое зовется «твоим человеческим существованием». Как только они перестают отвлекать и становятся дополнительными источниками головной боли, ты сбрасываешь их, как балласт. Как ящерица сбрасывает старую шкуру.
Бывает, когда ты доносишь свое отношение лично, кто-то, вместо того чтобы пожать плечами и идти себе дальше, ударяется в новые слезы, плачет и просит, сыпет то мольбами, то угрозами. Для тебя это – неизменная потеха, ибо тот, кто расстроен перспективой вычеркнуть тебя из своей жизни, верно, тот еще мазохист. Вроде как больной раком, умоляющий врача не вырезать ему злокачественную опухоль.
Да, вот такую породу людей ты привлекаешь.
Ты коллекционируешь их, как визитные карточки, всегда говоря им: «Вверх по лестнице, первая дверь налево», пользуясь ими, а потом обменивая на новые, с каждым разом ненавидя себя все больше и больше.
А потом появляется она.
Ты говоришь ей, как и всем остальным, подняться по лестнице и зайти в первую дверь налево. Но когда она добирается туда, ты не пользуешься ею. Тебе, конечно, хотелось бы, но не из-за своей обычной паталогической мании что-нибудь принизить или в чем-то разочароваться. Нет, ты хочешь ее, потому что с первого взгляда понимаешь – что-то с ней не так. Ты уже на этом этапе уверен – с ней будет не так, как со всеми остальными.
Может, она даже будет тебе полезна.
Итак, в первую ночь между вами ничего не происходит. И во вторую, и в третью – тоже. Вы просто ведете увлеченный разговор при свете тусклых настенных светильников в гостиной. Удивительно, но ты не испытываешь привычной скуки – разговор тебе взаправду нравится.
Есть и кое-что еще. Есть смех. Не тот принужденный, кашляющий смех, которым ты давишься, когда находишься с другими. Не те замогильные смешки, которыми ты потакаешь тусклому чувству юмора других девушек, притворяясь, что считаешь их пустые шутки такими безумно уморительными, какими они сами их считают. Нет, смех с ней – настоящий. Когда ты впервые слышишь, как он рождается в твоих голосовых связках, ты поражаешься его звучанию – ты даже не можешь вспомнить, когда в последний раз так искренне выражал… радость? Это слово заставляет тебя содрогнуться, и оно – единственное, подходящее обстоятельствам.
Затем ты говоришь что-нибудь мягко и умеренно смешное своим ровным, монотонным голосом, в котором почти нет признаков жизни, и она смеется. Она запрокидывает голову – ее идеально очерченное бледное лицо обрамлено длинными вьющимися соломенными локонами, и ты думаешь, что ничего красивее в жизни не видел.
Таких ночей много. Ты сбиваешься со счета. Ты невыносимо тоскуешь по ней. Ты уже не водишь к себе потаскушек на одну ночь, не говоришь им подняться по лестнице к первой по левую сторону двери. Их непристойные СМС-ки остаются без ответа, равно как и звонки. Твоя спальня больше не задерживает в себе их нутряной непостоянный запах.
Теперь все твои потуги клином сошлись на ней.
Но жизнь – сложная штука. Сказки – ложь. Счастливый конец – это не последние титры американского кино, а когда после группового секса в лепрозории все подцепили проказу, а ты – каким-то чудом – нет.
* * *
Однажды ранним утром ты просыпаешься от быстро забывающегося кошмара, обливаясь лихорадочным потом. Ты, пошатываясь, бредешь в ванную, чтобы попить воды. Включаешь свет, бросаешь мимолетный взгляд в зеркало… что-то в отражении пугает тебя. Ты подносишь лицо чуть ли не вплотную к нему. Моргаешь несколько раз.
Моргаешь.
Когда первая оторопь отступает, ужас наваливается сверху, будто рестлер весом полтора центнера. Ты хватаешься за голову. Ты превратился в какое-то гротескное существо, больше всего смахивающее на гибрид человека и рептилии. Твоя некогда гладкая кожа на лице теперь покрыта блестящими чешуйками, глянцевито отражающими свет. Радужки глаз сузились и вытянулись, их оттенок изменился с темно-синего на цвет жженого янтаря.
Твой зрачок теперь – темная вертикальная прорезь.
С языком тоже что-то не так. Ощущения такие, будто во рту у тебя инородное тело. Кое-как ухватившись за края раковины ороговевшими ладонями, ты открываешь рот – или лучше будет сказать «распахиваешь пасть»? – и с тревогой обнаруживаешь длинный раздвоенный язык, покрытый желтоватой, ядовитой с виду слизью.
«Это все потому, что ты – гадина», – шипит голос внутри тебя.
Ты теперь хуже гадины. Ты – ничто.
Выключая свет, ты с гудящей головой возвращаешься в постель.
* * *
Если она и замечает изменения, то ничего о них не говорит. «Наверное, просто не хочет быть грубой», – предполагаешь ты.
– У меня не так уж много эмоций, – говорит она тебе однажды вечером, сидя рядышком на диване. – Вот почему я от всех отстранилась. Вот почему мне больше никто не нужен.
– Ага, – говоришь ты. – Я такой же. – И ты веришь в собственные слова. Веришь же?
– Не пойми меня превратно, – продолжает она. – Кое-какие эмоции у меня все-таки еще есть. Остались в этом мире такие вещи, что навлекают целую гамму сильных чувств. Их не так уж и много…
– Например?
– Смотрел когда-нибудь «Землю до начала времен»?
В детстве ты был одержим этим мультиком. Затер кассету до серых помех. Но ей ты об этом не говоришь. Ты просто коротко отвечаешь:
– Ага.
– Не знаю, помнишь ли ты, но есть там один момент, где Крошки-Ножки видит свою тень, отбрасываемую на большой утес, и думает, что это его мама. Он приходит в
