Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Теперь, когда она рассказала, ты, конечно, вспомнил. Об этой сцене ты не думал годами. Впрочем, сейчас ты можешь представить его себе – этого удрученного маленького динозавра, осознающего, что впервые в жизни он совсем один, – и тебе хочется плакать. Ты можешь себя увидеть пятилетним ребенком, сидящим перед телевизором, не отягощенным злом и разного рода невзгодами. Почти наверняка в детстве на этой сцене ты плакал. Однако, в отличие от Крошек-Ножек, ты был не одинок – мама была рядом, гладила тебе по волосам и говорила, что с динозавриком все будет хорошо, что в конце концов у него все образуется.
И у Крошек-Ножек все действительно наладилось в жизни.
А у тебя – нет.
Тебе не повезло.
Ты пал низко.
И рядом больше нет никого, кто мог бы погладить тебя по волосам.
Ты вспоминаешь песню группы The Replacements – Anywhere Is Better Than Here[12].
Ты смотришь в глаза своей собеседнице – и тебе хочется поведать ей обо всем этом. Тебе хочется положить голову ей на плечо и заплакать. Ты не сможешь. Но можно сделать хоть что-то. Воссоздать один из тех моментов, которые ты упустил в прошлом. Один из тех моментов, когда ты мог что-то сделать и должен был что-то сделать, но по итогу остался не при делах. Ты ненавидишь себя за всю упущенную жизнь.
– В чем дело? – спрашивает она, и ты ищешь в ее бледно-голубых глазах что-то, могущее подать тебе знак, способное подсказать, следует ли сейчас что-то сделать, или можно и дальше оставаться не при делах. Ищешь в ее чертах какое-то приглашение – но, даже если оно и есть, тебе это недоступно: у тебя никогда не получалось распознавать подобные вещи. Вот почему ты всегда не при делах.
Вот почему ты топаешь себе по лестнице к первой двери слева, а за тобой – протяженная череда ничего не стоящих потаскух.
Ты закрываешь глаза.
Наклоняешься вперед.
Полсекунды до того, как твои губы коснутся ее губ, чреваты миллионом подозрений. Ты ожидаешь, что она отвернется или отстранится. Шипящий голос внутри тебя кричит: «Ты все испортил, ты все испортил, ТЫ ВСЕ ИСПОРТИЛ! Никчемный засранец, ты действительно думаешь, что она клюнет на таких, как ты? Оставайся-ка со своими безмозглыми шлюхами, тупой рептилоид, и даже не думай метить повыше».
Но она не отворачивается. Не отстраняется.
Ваши губы соприкасаются, и тепло отвечает на твой холодный, полный страха поцелуй.
Ты уверен, что она с отвращением отшатнется, когда твой раздвоенный язык проникнет ей в рот, но она так не поступает.
То, что за этим следует, сильно отличается от системы, к которой ты привык. Двигаешься ты не как автомат, не по отработанной процедуре, как прежде. Механическая и неискренняя манера, с которой ты относишься к интимной близости, заменяется чем-то плавным, живым и органичным. Ты не просто осуществляешь движения – нет, это движения каким-то образом осуществляют тебя.
Потом, лежа рядом с ней, ты не испытываешь отчуждения по отношению к себе.
В кои-то веки ты не ненавидишь себя.
Ты кладешь голову ей на плечо, как и хотел, и своими длинными, покрытыми насыщенно-черным лаком ногтями она гладит тебя по волосам.
Но жизнь не так проста.
Сказки – ложь.
– Такие люди, как ты, столь редки, – говорит она.
– В каком смысле? – спрашиваешь ты хриплым, каркающим голосом – уверенный, что она наконец-то обратит внимание на твое превращение в рептилию.
– Мне кажется, ты понял, к чему я клоню. Большинство людей связывают всевозможные чувства со спариванием. Но такие люди, как мы с тобой, люди, у которых не так много эмоций, как у других… мы можем заниматься этим без какой-либо задней мысли, безо всяких дурацких ожиданий… и не усложнять. Верно же? Чувствовать что-то – глупо.
Ты почти жалеешь, что вместо этого она не сказала что-то о твоих глазах, чешуе, языке.
Она продолжает гладить тебя по волосам, и ты почти можешь перенестись обратно в те времена, когда все было лучше и проще. Туда, где можно почувствовать свободу от зла и некий беспечный комфорт. Но ей зачем-то потребовалось прояснить мысль, добавив:
– Так что да, давай сразу этот момент обговорим. Мне не нужны отношения с тобой. Если начнешь что-то такое ко мне испытывать – я подожму хвост и сделаю ручкой, как только это в тебе замечу.
Вот так просто все это проходит, и настоящее время возвращается.
– Не беспокойся о таком, – говоришь ты, прося у несуществующего бога лишь одного: чтобы это прозвучало искренне. Впервые ты ей солгал.
– Хорошо, – говорит она, гладя тебя по голове. – Тогда все будет хорошо.
Она так говорит, но ничего «хорошо» не будет. Никогда ничего не было «хорошо», и ныне – ничего не изменилось.
После того как она уходит, ты понимаешь, что кожа на твоих плечах, где вы с ней еще секунду назад соприкасались, стала сухой и шелушащейся, как и во многих других местах. Ты наносишь увлажняющий крем на этот участок и пытаешься уснуть.
* * *
По мере того как дни превращаются в недели, а она продолжает приходить (вверх по лестнице, первая дверь слева), чтобы поговорить, посмеяться и потрахаться, ты понимаешь, что все глубже увязаешь в том болоте, в которое она предупреждала тебя не соваться.
Когда ты с ней, все кажется настоящим. Все будто бы по-другому – не проще, но иначе, – и это чувство никак не связано с простой физиологией. Ничего подобного ты прежде не знал, и ни с кем не испытывал такого странного родства. Нельзя использовать слово на букву «л» – ведь тогда она улизнет из твоей жизни, уйдет навсегда, даже не оглянувшись, и жизни твоей придет конец. Смерть была бы желанна во многих отношениях – но не такая страшная. Упаси несуществующий господь.
У нее есть свой особый ритуал ухода от тебя – поцелуй, отстранение, исчезновение без оглядки; ты никогда не получаешь от нее улыбку через плечо или воздушный поцелуйчик на прощание. Но она хотя бы возвращается. Она не перестает подниматься по лестнице к тебе – к первой двери слева.
Но что будет, когда это прекратится? Что будет, когда она не вернется? Твоя метаморфоза набирает обороты: чешуйчатым стал весь торс, зубы вытянулись и заострились, и острая боль в копчике время от времени напоминает, что
