Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Он наклонился, чтобы поцеловать тебя, когда ты открыла дверь, но ты наклонила голову, чтобы ваши губы не соприкоснулись, и его слюнявый рот лишь слегка мазнул по твоей щеке.
– Я забыл про букетик, – сказал он, разглядывая свои сверкающие туфли.
– Я другого и не ожидала. – Ты подняла руку, чтобы показать ему цветок на своем запястье – черный, увядший, мертвый. Ты не стала за ним ухаживать – и притворилась, что неурядица произошла сама собой.
Он открыл тебе дверцу машины, и ты возненавидела его за это. Ты хотела, чтобы он не делал таких вещей. Ты хотела, чтобы он вообще ничего не делал.
Вы ехали молча. Ни разговоров, ни музыки. Ты знала, что он хочет что-то сказать, ляпнуть что угодно… но Джейк Барноби улавливал твой настрой. Такая вот у него была единственная оправдательная черта – он понимал, когда лучше держать язык за зубами.
Комплименты посыпались градом, стоило тебе появиться. Все девочки столпились вокруг тебя, как вши у волоска. Сказали все, что должны были сказать. Никто не прокомментировал увядший цветок.
Все мальчики отвели глаза, потому что знали: такая краса не для их глаз, не по их честь.
В зале ты, как и положено, выпила пунша. Как от тебя и ожидалось, станцевала танец, и за ним – еще несколько. Валиум сделал все окружающее настолько туманным, что тебе даже не пришлось слишком много думать о том, насколько глупо ты при этом смотрелась.
И вот, наконец, объявление короля и королевы выпускного бала.
И вот ты здесь.
Платиновая корона на твоих платиновых волосах.
Скипетр в твоей безвольной руке.
Апокалиптический плеск аплодисментов.
Когда все заканчивается, ты стоишь и куришь на парковке, вся обсыпанная блестками. Прислонившись к машине Джейка. Одиноко таращась в небо без звезд. Ты безумно желаешь, чтобы эта космическая темнота обрушилась на тебя и затянула в царящее где-то там, наверху, черное небытие.
Ты оглядываешься на разбегающиеся, смеющиеся парочки молодых людей. Разъезжаются по сторонам машины: кого-то ждет хмельная тусовка, кого-то – пропахшая потом и подростковой похотью спальня, кого-то – ты смеешь на такое надеяться, ибо в этом хоть какая-то, да отрада – смертельное ДТП. Все-таки в нетрезвом виде за руль садиться нельзя, правда же, милый мой Боженька на Небесах? Тут впору удивиться – вроде как между ними и тобой никакой особой разницы нет. Но тебе хочется думать, что твой случай – совсем другой. Хотя глупо отрицать, что все вы маршируете под медленный, зловещий бой одних и тех же безумных барабанов. Эти барабаны возвещают конец – который, увы, наступит не так уж и скоро.
Откуда-то появляется Джейк и со своей дурацкой улыбкой говорит:
– О, а я тебя искал.
Ты бросаешь сигарету и давишь ее длинным, острым каблуком своей сверкающей белой туфельки.
– И я тебя – тоже, – говоришь ты ему.
Джейк пристально разглядывает тебя, склонив голову набок, слегка вздернув подбородок, прищурив глаза.
– Разве?..
Ты смотришь на него как на придурка.
– Что – «разве»?
– Э… да так, ничего.
– То-то же.
Он отвозит тебя домой. Там царит все та же тишина. Когда машина приближается к твоей подъездной дорожке, Джейк выключает зажигание и умоляюще смотрит на тебя.
Мир говорит тебе, что в данный момент у тебя есть выбор. Мир говорит, что ты можешь поблагодарить его за хорошо проведенное время, выйти из машины и в одиночестве зайти в пустой дом. Мир говорит тебе, что, будучи свободной и независимой женщиной, ты не обязана вести себя как-то иначе.
И, возможно, мир прав.
А может, и нет.
Но все это не имеет значения.
Неважно, что ты приглашаешь его войти, неважно, что ведешь его наверх в свою спальню. Неважно, что ты раздеваешься в неловком молчании. Неважно, что он наблюдает за тем, как ты это делаешь, а ты сама рассеянно смотришь в окно. Неважно, что ты ничего не чувствуешь, когда он входит в тебя, потому что ты вообще ничего не можешь чувствовать. Неважно, что он с ног до головы заливает тебя своим пахучим потом. Неважно, что ты притворяешься, будто тебе это даже нравится, хоть мир и талдычит тебе с помощью заверений и хэштегов, что ты вовсе не обязана так себя вести. Неважно, что Джейк не знает, что ты притворяешься. Также не имеет значения, что на нем нет презерватива, и тебе плевать, когда он кончает в тебя.
Он хочет остаться. Он хочет лежать рядом с тобой и гладить тебя по волосам. Он хочет так много всего. Он хочет всего, чего ты никогда не сможешь ему дать.
Ведь все это не имеет значения.
Ты говоришь ему уйти, но это тоже не имеет значения.
Неважно, что, когда он одевается, у него такой вид, будто он вот-вот заплачет.
Неважно, что ты не провожаешь его до двери.
Неважно, что он вообще когда-либо был с тобой.
Часами ты лежишь, таращась в потолок. Ты лежишь так, пока больше не можешь этого выносить, и тогда ты встаешь, идешь в ванную и включаешь душ. Ты издаешь тихое «ах», когда становишься под обжигающую воду.
И когда ты стоишь там, чувствуя, как вода скользит по коже вечной рекой, ты грезишь о том, как слой грязи собирается на твоей коже крупными комками – и опадает, опадает. Грязь стекает по твоим рукам и ногам и закручивается вокруг сливного отверстия душа, прежде чем ее милосердно засосет в бездонную канализационную могилу внизу, под землей.
По прошествии неизвестного отрезка времени, как только чувствуешь себя дочиста омытой, ты выходишь из душа и вытираешься насухо.
Уже чувствуя, впрочем, как грязь снова неотвратимо оседает на тебе.
Костяная богиня
По утрам, когда рассветный свет, проникающий в окно, был холодным и серым, Луэнна растягивалась обнаженной перед зеркалом на потолке своей спальни и любовалась своим увядающим телом. Тонкая кожа – белая, как стиральный порошок. Выступающие ребра – как брусочки ксилофона. Углы лица такие острые, что ими можно пускать кровь. Тазовые кости торчат кверху, будто какие-то диковинные новообразования. По затравленному взгляду ее глаз, излучающих нездоровый блеск, можно счесть неслыханные откровения.
Перед камерами этот странный блеск меркнет. Холодные всплески фотовспышек его как-то приглушают, усмиряют, заклинают осесть на самом дне ее существа. Это такая церемония
