Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
«Интересно, смогу ли я это все пережить», – отстраненно задумался Арден, стараясь не обращать внимания на зловещий шепот белок, тусующихся на деревьях. Зверушки, похоже, следовали за ним по пятам, перепрыгивая с ветки на ветку у него над головой.
«А если и переживу – что же от меня останется?»
Он силился разглядеть лица других студентов, прятавшихся под зонтиками и накидками, искавших, где укрыться от дождя, – но оставался все так же слеп. Все они в его глазах походили на ту девушку – размытые, пикселизированные, лишенные самости.
«Возможно, – подумал он, – я никогда больше не смогу видеть лица». В этой мысли было что-то утешительное. Невосприимчивость к различиям – не так уж и плохо; ни уродство, ни, тем более, красота больше не смогут искривить вектор его суждений о чем-либо и о ком-либо. Вот она, идеально выведенная формула равенства и братства – в стирании всех отличительных характеристик.
«Кажется, я перебрал с кислотой», – сказал он той девушке. Но, возможно, он ошибся. Возможно, он принял как раз столько, сколько требуется.
Он снова увидел медведя-маскота – тот стоял за деревом, наполовину скрытый блестящим от дождя стволом. Он держал что-то красное и сочащееся в своей отставленной лапе. Нарочито медленно он подавался вперед, навстречу, как бы протягивая Ардену ту красную штуковину в качестве подношения. Несмотря на желание убежать, Арден подошел ближе и присмотрелся к тому, что ему предлагалось.
Какой-то орган, похоже, – с темной, почти багровой сердцевиной в форме луковицы. Его верхняя часть сужалась и переходила в крыловидные отростки, которые вяло свисали по обе стороны от медвежьей лапы. От нижней части органа тянулась розоватая трубка, смахивающая на хобот тапира.
«Значит, сердце, – подумал Арден, – человеческое сердце». Но потом он подошел ближе и понял, что никакое это не сердце – это была матка.
Центральная часть органа запульсировала, засветилась.
Затем матка в ладони медведя Беркли разверзлась, выплеснув кровь и извергнув струйку яркого оранжевого света. Из кровоточащего отверстия выпростался покрытый кровью мужской половой орган. Вот только головка у этого органа венчалась огромной пастью, утыканной снизу доверху острыми зубами, и из пасти этой показывался то и дело длинный вилообразный язык, будто пробующий на вкус атмосферу этого нового для него мира. Член-чудовище склонился в сторону Ардена – и кусачая челюсть раскрылась, давая дорогу новому дисгармоничному крику.
Арден чувствовал, как от звука скрежещут оголившиеся кости его скелета. В сознании у него вспыхнули слова ДОМИНИРОВАТЬ и ПОТРЕБЛЯТЬ, покрытые темной вязкой массой. Клыкастый рот монстра искривился в злобной ухмылке.
Надо было, конечно, уносить ноги, но на Ардена накатила внезапная волна усталости. Он сел в мокрую траву, прямо на ошметки плоти, сползшие с его остова. Свой взор он устремил в мрачные небеса, где клубились облака цвета кочегарного угля, мало-помалу собирающиеся в осмысленную фразу ПОТРЕБЛЕНИЕ ЖДЕТ ВАС ВСЕХ. Арден долго смотрел на эти слова – капли дождя успели собраться в его глазах и теперь стекали по оголенным руинам его лица.
И тогда он прошептал, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому бы то ни было еще:
– Я больше не знаю, что я такое. И куда мне податься теперь – я тоже не знаю…
Королева бала грезит
Ты должна улыбаться.
Ты знаешь это, но ничего не выходит. Тебе никак не выдавить эту улыбку из себя.
Ты тонешь в аплодисментах. Когда тебе вручают сияющую корону и длинный серебряный скипетр, ты не дышишь. Тебе интересно, синеет ли твое лицо. Ты задаешься вопросом, не будет ли этот оттенок плохо сочетаться с твоим платьем.
Мальчик рядом с тобой, мальчик, которого ты ненавидишь, – он улыбается. Его лицо, так искусно вылепленное, полное совершенных углов и линий, искажает эта дикая жизнерадостная гримаса. Его зубы смахивают на кусочки рафинада, а губы – на лепестки роз.
Повсюду – блестки. Они сверкают в кружащихся огнях дискотеки. Огромный мерцающий океан. Засахаренный снегопад. Битое стекло.
Аплодисменты все никак не смолкают. Одобрительные возгласы и улыбки сыплются на вас со всех сторон. Ты заставляешь себя дышать. Твое дыхание превращается в резкий хрип, который заглушается гомоном толпы. Ты пытаешься улыбнуться. У тебя ничего не получается. Ты пытаешься помахать рукой, но и на это простое действие тебя не хватает. Ты не в силах даже и шелохнуться.
Ты не хочешь быть здесь.
Никогда такого не хотела.
* * *
Ранее этим вечером ты стояла перед зеркалом, и оно сказало тебе, что ты прекраснее всех. Оно говорило правду. Ты знала это, и ты ненавидела это. Ты ненавидела зеркало за то, что оно сказало такую чушь. Ты ненавидела его, потому что это правда и потому что так будет далеко не всегда.
Когда ты завивала волосы и красила поджатые губы, ты знала, что произойдет. Сначала они объявят ваши имена, и на сцену выйдут Эйприл Дайвер и Джейк Барноби. Ты уже знала, что он улыбнется. Уже знала, что сама улыбаться не станешь.
Тебе захотелось расплакаться, поэтому ты приняла валиум – ни к чему портить весь этот идеально нанесенный макияж. Ты спустилась вниз и села на диван, стараясь не помять платье. Ты закурила сигарету, и хрип в твоих легких был единственным звуком в доме. Никого, кроме зеркала, не было рядом, чтобы сказать, как же хорошо ты выглядишь. Никого не было рядом, чтобы проводить тебя. Твоей мамы не было рядом, чтобы вытереть заплаканные глаза и сказать, что она и глазом моргнуть не успела, а дочурка уже стала такой взрослой. Отца не было рядом, чтобы обнять тебя и чмокнуть в лоб, вытянув губы в меланхоличную трубочку. Твоего брата не было рядом, чтобы отпустить дружескую саркастическую шпильку.
Никого рядом не оказалось.
Всегда так.
Неважно, где ты, неважно, кто присутствует рядом, а кого нет, – ты всюду носишь оковы своего одиночества. Ты говоришь себе, что не любишь эти оковы. Клянешься, что не дрожишь в экстазе от того, как они врезаются в твои запястья. И их звон вовсе не музыкален – сколько ни вслушивайся, услады ушам не видать. Напротив, это самый кошмарный звук.
Джейк приехал на своем сверкающем серебристом «мерседесе». Ты вздрогнула от звука дверного
