Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Арден скомкал кусочек кожи в кулаке и положил его на комод. Он поднес сигарету ко рту. Кровь с руки заляпала фильтр. Вкус металла с гранатовым оттенком дополнил никотиновую тинктуру, и результат оказался почти что приятным для языка.
– Знаешь, порой кажется, будто с тобой реально что-то не в порядке, – заметила девушка.
Арден закрыл глаза и стиснул зубы – да так, что два коренных тут же треснули и выпали. Он сплюнул осколки вместе с кровью на ковер, где те влились в развеселую пляску розовых призматических огоньков.
– С чего такие выводы? – спросил он, не в силах понять, звучит его голос раздраженно или равнодушно. Нормальные человеческие эмоции, судя по его ощущениям, ушли в отгул.
– Ты в последнее время какой-то понурый стал, печальный, – сказала девушка. – Будто бы с миром связь потерял.
– Давай только без «связей» обойдемся, хорошо? Никто из нас ничем не связан.
Ее голова чуть колыхнулась вверх и в сторону, будто она закатила глаза… которых Арден сейчас не видел.
– Ты слишком серьезно отнесся к той чорановской[8] писанине, заданной нам.
Арден прикусил губу. Под напором та размякла, разошлась – кровь стала стекать вниз по подбородку, но боли все так же не было.
– Я собираюсь стать дипломированным специалистом по философии, – заявил он.
– А, ну ладно. Тогда – да, тогда ты просто перебрал с кислотой.
От этих ее слов, произнесенных с легкой насмешкой, кровь в венах Ардена забурлила и завыла – частично все еще вырываясь фонтанами из зияющих на его теле ран, – и он процедил:
– Ага, я переборщил, знаю. Но это не имеет никакого отношения к моей специальности. – Ладони сами собой превратились в кулаки – он сам не знал, с чего вдруг; это явно нельзя было назвать нормальной эмоциональной реакцией.
– Да успокойся ты, – фыркнула девушка. – Чего напрягся так? Иди ко мне.
– Я не напрягся, – парировал Арден. – Я расслаблен как никогда.
– Иди ко мне, – повторила она.
Арден раздавил сигарету в пепельнице в форме сердца на комоде. Он пошел к девушке с пассивной покорностью, словно проскользнув вперед по рельсам. Он вылез из трусов, и вместе с ними слезли полоски плоти из его худых ног – и повисли на резинке. Потные объятия девицы на постели в следующую секунду затмили для него весь мир. Арден вошел в нее, и они стали двигаться вместе – медленно, как две пластинки на неспешных оборотах.
Ее руки скользили по его коже, заставляя ее отслаиваться от тела и с дисгармоничными воплями сползать с кровати. Оказавшись на полу, струпья принимались слепо и судорожно подыскивать местечки поукромнее, куда можно было бы забиться и прекратить неправомерное свое существование. Кровь хлестала по телу девушки. Простыни пропитались красным, стали липкими; они хлюпали под их телами, как мокрые половые тряпки. Девушке, казалось, было все нипочем, но, может, Арден чего-то не понимал – у нее ведь не было лица, поди пойми, что у такой на уме.
Когда все закончилось, они оба развалились на мокрой постели, дыша одновременно со стенами. Скользя руками вверх и вниз по телу, гостья Ардена размазывала по себе его кровь, словно какой-то лосьон – впрочем, может, в ее сознании это реально был лосьон. Аромат бойни, тошнотворно-металлический, пропитал воздух и забил ему всю носоглотку.
– Тебе, наверное, лучше уйти, – наконец сказал Арден девушке. Его голос звучал глухо и сдавленно – будто не свой, не родной. – Мне тебе больше нечего предложить. – Сказав это, он смежил веки.
– Уйти? Куда? – непонимающе спросила гостья. Арден чувствовал, как пристально она смотрит на него сейчас своими мутными незрячими глазами сквозь пиксельную маску. – Да и зачем? Я не хочу оставаться одна.
– Ты уже одна. Каждый человек – одиночка.
«Кроватный расклад» ощутимо поменялся, когда девушка встала; невидимые энергии заструились по новым руслам. Пружины матраса жалобно взвизгнули.
– Блин, – бросила девушка, – у тебя и впрямь фляга слегка посвистывает, в курсе? Лучше всерьез подумай, не сходить ли к мозгоправу провериться…
– Ну что ты такое говоришь. Психиатров больше нельзя называть «мозгоправами».
– Ты мне указывать будешь, кого и как звать? Это не делает тебя лучше других, дружок.
– Этика важна. Ничего другого у нас, можно сказать, не осталось теперь… я серьезно.
На это девушка ничего не ответила. Арден слушал, как она одевается, слышал, как тихо открывается и закрывается дверь комнаты в общежитии. Последовавшее за этим беззвучие не принесло утешения, которого он так ожидал. Некоторое время он лежал, глядя на пляшущие узоры на потолке, потом встал и натянул одежду на свое кровоточащее, распадающееся тело. Стоило как минимум пойти проветриться.
В коридоре он проходил мимо студентов, которые не обращали на него внимания. Ни у кого из них не было лиц, и поэтому невозможно было понять, беспокоит ли их след из крови и кожи, который он оставлял на полу. Арден остановился возле общей зоны, где в кресле сидел человек в костюме маскота университета – медведя Беркли. Огромные глаза медведя сверлили Ардена, и он не мог решить, кажутся ли они ему печальными или исполненными ненависти; черная ухмыляющаяся медвежья пасть мало что могла в этом вопросе подсказать. Его желтый «джерси»-оверсайз был весь в алых брызгах и потеках, очертания которых дрожали и искажались. Арден уставился на одежонку медведя, ставшую телеэкраном для странных алых трансляций, и внял образам поразительной жестокости: подростков расчленяли и подвешивали за ноги к высоким стропилам, женщин побивали дубинками солдафоны в пунцовом, целые города ярко полыхали, пожираемые огнем, освежеванных кошек и белок вывешивали на просушку тушек на какой-то красной полянке в кровавом лесу. Арден внимал этим гипнотизирующим картинам, но вот медведь встал с кресла и затопал к нему – и тогда, стряхнув оцепенение, он метнулся в сторону, к дверям, и выбежал на улицу под упругий серебристый дождь.
Не имея в голове никакой цели, Арден начал кружить по кампусу туда-сюда. Кроссовки издавали странные звуки на мокрой траве. Когда он засунул руки в карманы джинсов, от трения кожа
