Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Вот теперь-то, вот теперь-то, вот теперь-то я ударила тебя по больному, козел!
Она смеялась и смеялась, а Дэйв на ее глазах зеленел от ужаса и осознания, и с его губ сорвался безумный стон, когда он опустил взгляд в миску – и да, о черт, о боже, там был зуб, определенно зуб, а потом стон превратился в крик, который перешел в плач, а затем в бульканье, когда красная рвота запенилась на его бледнеющих губах, и он, спотыкаясь, побрел в ванную. И когда он увидел, что там было, он закричал еще громче, прежде чем все это вылилось в огромный поток алой желчи, и его рвало, и рвало, и рвало – он блевал и блевал, пока ничего не осталось в нем, и он просто задыхался и издавал ужасные звуки, которые были чем-то средним между криком и плачем, чем-то, застрявшим на полпути от одного состояния к другому, пока его горло не отказало, и он, спотыкаясь, побрел в гараж, где держал свой револьвер запертым в сейфе. Он зарядил его дрожащими пальцами, покричав еще немного, хотя на самом деле это был не крик, а просто слабый плачущий шепот, и он вернулся туда, где Джейн все еще хихикала на полу гостиной, и он направил на нее пистолет, в то время как огромные слезы катились по его лицу, и он сказал, почему, почему, почему ты сделала это, ты убила его, ты убила нашего ребенка, ты убила моего мальчика, и он замахнулся на нее пистолетом, заставляя себя нажать на спусковой крючок, но он просто не мог больше ни секунды выносить все мысли о том, что происходит и что случилось, поэтому он навел его на себя, засунул дуло в свой красный-красный рот и нажал на спусковой крючок, забрызгав стену кровавым месивом, привалившись к стене и по ней безвольно сползя на грязный пол.
А Джейн в это время смеялась, смеялась, смеялась…
Нет.
Наверняка это был какой-то ночной кошмар.
Нет, нет, нет. Этого всего не было.
Дженис несколько раз сглотнула, почувствовав во рту привкус рвоты, и встала с постели.
Пьяной походкой прошлась по коридору и чуть не упала с лестницы.
И увидела именно то, что должна была увидеть.
Все так и произошло.
Все на это указывало.
Все это, все это, все это правда, черт возьми, правда; истина, бьющая по глазам.
Ужасно все вышло. Так трагично, в самом деле. Просто жуть.
Такие вещи не случаются, не должны случаться, и все же – вот, случились.
Дженис потеряла сознание.
Остаток ночи она наслаждалась последним в своей жизни мирным забытьем.
* * *
И вот теперь она оказывается в ужасном настоящем, на крыльце, смотрит на дождь, курит сигареты и периодически блюет в ведро, и это все.
Хуже всего то, что весь алкоголь закончился, а вместе с ним исчезла и Джейн.
Никого не осталось, чтобы утешить ее, никого не осталось, чтобы убрать весь этот бардак.
Джейн, как всегда, выполнила свое обещание.
Но стоило помнить, что именно Дженис приходилось всегда за ней подчищать.
Джейн была слишком крута для уборки.
Для утряски проблем с обществом и законом. Для всей этой фигни.
Но такое – не уберешь. Бывает такой бардак, который просто невозможно подчистить.
Жаль, что Джейн ее об этом не предупредила.
И вот у Дженис остались только кресло-качалка, ведро с блевотиной, да еще – полпачки «Мальборо». И чертова трава в Кентукки – не голубая, как во всех этих песенках, никогда такой с роду не бывшая.
Не волнуйся, я здоров
Я был никем до того, как заболел. Я верил во многое о себе. Я верил, что мир имеет смысл и мое существование что-то значит. Проезжая ночью по каньонам, ловя кайф и слушая шум машин, в то время как город дышал подо мной, я свято верил, что участвую в чем-то важном. Я смотрелся в зеркало каждое утро, и лицо, смотрящее на меня из него, служило утешением, спасением.
Плохие вещи не случаются с красивыми людьми.
Болезни – удел уродливых и бедных.
В такую-то нехитрую ложь я верил.
– Эй, пацан, тебе можно уже перестать худеть, – строго вменяет мне фотограф. – А то ты выглядишь уже попросту изможденным. Знаешь, «Фотошоп» не так уж много может сделать…
Я уклончиво пожимаю плечами, ничего не говоря. Ярко вспыхивает на моем лице улыбка, не менее ярко – вспышка фотоаппарата. Я поворачиваюсь. Позирую. Подбираю ракурс раз за разом, покуда фотограф не покажет мне большой палец:
– Во. Так и стой. Отличный ракурс – с него твои щеки не такие впалые.
Вечно, конечно, так продолжаться не сможет. Уход за внешностью требует времени, ну а лекарства от моей болезни нет. Но если я хочу по-прежнему водить кастомный «мерседес» и жить в высотке с видом на Тихий океан – а я, конечно же, хочу, – надо уже что-то предпринять. Особо отмечу: иллюзия надежды, некая заранее подготовленная возможность долголетия не стоит того, чтобы жертвовать всем тем, что делает жизнь пригодной для жизни.
После съемки я болтаю с ассистенткой фотографа – какой-то тупой девкой в рискованной мини-юбке из Милуоки, в чьей пустой черепушке только и хватает места, что для смехотворных мечтаний и амбиций, которые ее сюда привели. В последнее время мне приходится больше полагаться на смазливое личико и обаяние в проворачивании кое-каких нехитрых афер; если раньше я мог просто напрячь бицепсы и «поиграть» прессом, теперь мои быстро хиреющие и атрофирующиеся мышцы лишили меня этой роскоши. В любом случае я не возражаю против дополнительных сложностей, против скромного приложения сил. В нынешней ситуации мои забавы куда больше напоминают некий спорт.
Когда мы заходим в спальню моей квартиры, девка спрашивает, где мой презерватив.
– Не волнуйся, – говорю я ей. – Я здоров.
Она поправляет волосы, смотрит в окно – от пола до потолка – на волнующийся океан.
– Я не принимаю противозачаточные, – скромно замечает она.
– Да? А я вот принимаю. Так, на всякий случай.
– Мужские противозачаточные? – Она озадаченно склоняет голову. – Такие вообще есть?
– Конечно! Это экспериментальные таблетки. Стоят кучу денег – но оно того
