Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Существо перед ней больше не было страшной кровавой тварью – послед сошел с него, и это оказалась Джейн, прекрасная, великолепно нагая Джейн, подтянутая, с плоским животом и упругой округлой грудью, с возбужденно и дерзко торчащими сосками, не изуродованными разрушительным процессом грудного вскармливания, с распущенными блестящими волосами и глазами, горящими юношеским задором. Боже, как прекрасна она была, безумно красива!..
Дженис дико захотелось кричать, но на этот раз уже от чистого экстаза. Но снова у нее ничего не получилось, и все, что она могла делать, – извиваться, прерывисто дышать, умолять Джейн хоть на этот раз не уходить. Так продолжалось бог знает сколько времени, пока наконец Дженис не проснулась в ужасе в своей холодной постели. Простыни между ног оказались теплыми и влажными, а ее муж, вскочивший в панике от придушенных криков жены, отчаянно пытался утешить ее, раз за разом спрашивая, что же случилось, «ради бога, прошу, скажи мне, что случилось», но Дженис не могла ему сказать. Она просто не могла рассказать о таком. Не могла, не могла, не могла.
* * *
Все это продолжалось какое-то время: тайное пьянство, ночные игры с Джейн, колебания веса… все это – и Дэйв ничего не сказал и не сделал, потому что он отказывался позволить себе принять мысль о том, что у его любимой невесты, матери его ребенка, были какие-то реальные проблемы в духе тех, которые у нее действительно были. Он жил в постоянном отрицании, что требовало яростного напряжения воли, делало его постоянно истощенным, но помогало хоть как-то принять ситуацию и смириться. Он посвящал большую часть своего свободного времени заботе об Остине – ребенке, до которого Дженис было удивительно мало дела… она отвечала на его потребности лишь на самом базовом уровне, уделяя ему ровно столько материнского внимания, сколько не давало ей скатиться в категорию преступно беспечных матерей.
К тому времени, когда Остину исполнилось два года, Дэйв был в глубокой депрессии. Вся радость и краски исчезли из его мира, а любовь, которую он испытывал к своей жене, была не более чем бесстрастной привычкой, потому что он не знал, что еще ему можно чувствовать. Их разговоры стали сухими, короткими и происходили с минимальной частотой, а в те редкие ночи, когда они занимались сексом, это казалось вынужденным и неловким. Привязанность к сыну была единственной константой в его жизни, но страдания были настолько велики, что он часто не мог выразить эту отцовскую любовь так, как ему хотелось бы, – и это приводило только к дальнейшей депрессии и отвращению к себе.
Все это, как следовало ожидать, завершилось интрижкой. Дэйв работал ассистентом в консалтинговой фирме – место, не сказать чтобы высокооплачиваемое, досталось ему по блату, благодаря удачным семейным связям. Секретарша его босса, пылкая девица по имени Аманда, склонная к слегка нездоровой нимфомании, сразу же прониклась к Дэйву симпатией. Все ее ухаживания он упорно отвергал на протяжении первых полутора лет своей работы – пока не потерял бдительность и не согласился на вечер потного блуда в захудалом номере гостиницы на окраине города. После этого он пошел домой, чувствуя себя по-другому… не хорошо, видит Бог, но, может, слегка получше. Впервые за ужасно долгое время он почувствовал что-то, что было достаточно приятным, чтобы чуть перевесить болезненное чувство вины, поселившееся в глубине его живота.
Однако время шло, и встречи в мотеле после работы становились более частыми, чувство вины рассасывалось, пока наконец не сменилось приятной пустотой. Эта пустота полнилась радостным удовлетворением каждый раз, когда он забирался под одеяло с Амандой.
Так продолжалось некоторое время.
Шестеренки завертелись, колеса пришли в движение.
Предохранитель был спущен.
Ничто подобное хорошо не заканчивается.
И этот случай – не исключение. Не ждите хорошего конца.
* * *
– Он тебе изменяет, – сказала Джейн Дженис однажды вечером в гараже, когда они вместе курили травку и передавали друг другу бутылку солодового ликера.
Дженис прищурила блестящие глаза и склонила голову набок, где та и осталась висеть – тяжелая, будто наполненная миллионом шариков, давящих на ее пульсирующий череп.
– Нет, это не так, – сказала она неуверенно. – Он любит меня. Ты что такое несешь?
Джейн покачала головой, заправила прядь идеальных волос за свое идеальное ушко и посмотрела на Дженис своими идеальными яркими глазами.
– Несу тебе свет истины. Он ведет себя по-другому. Неверные мужчины всегда начинают вести себя по-другому. Что-то в нем не так. И он все чаще и чаще возвращается домой поздно.
– Он работает допоздна, вот и все, – парировала Дженис все так же неуверенно.
– Доверься мне на сей счет, дорогая, – так же, как доверяешь мне во всем остальном. Он трахает какую-то дешевую давалку и не может ей насытиться. Пора тебе вмешаться в игру.
Дженис некоторое время молчала, прикладываясь к бутылке и избегая взгляда Джейн, пока наконец не спросила:
– Как мне это сделать? И как мне узнать наверняка, что он вообще мне изменяет?
Джейн пожала плечами.
– Отсоси ему в один из тех вечером, когда он поздно вернется домой. Ты же знаешь, каков мой сок любви на вкус? Его причиндал будет примерно таким же – хотя, уверена, далеко не таким сладеньким. – Она слегка улыбнулась. – Он, скорее всего, будет сопротивляться, так как будет знать, что вкус и аромат остаются там надолго, поэтому не оставляй ему выбора. Вообще – чего мудрить? Сделай это после того, как он ляжет спать после возвращения домой с одной из этих «поздних рабочих смен». Если он спит, тебе даже не придется его добиваться… Просто ненадолго обхвати его ртом, чтобы почувствовать вкус, и он, вероятно, не проснется.
Дженис медленно кивнула.
– Ладно, хорошо, я могу это сделать. А если он изменяет, что тогда? Как заставить его остановиться? – В ее голос закрадывался гнев, когда она рассматривала возможность того, что ее муж действительно трахал другую
