Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Давай по одной, детка, – невнятно пробормотала она, поднимая бутылку в королевском приглашении, маня Дженис погрузиться в благословенное забытье. – В любом случае ты уже почти выносила. – Низкий смешок, похожий на шипение больной змеи, сорвался с сухих губ Джейн, и по спине Дженис пробежал ледяной холодок.
– Я – это не ты, – прошептала она с робким вызовом.
Джейн снова рассмеялась, на этот раз громче, и сказала:
– Разве? Разве нас хоть когда-то было двое?
И затем она ушла, оставив Дженис наедине с бутылкой, которая все еще безмолвно звала ее даже без помощи своей увядшей хозяйки. Однако, непоколебимая в своем решении, Дженис уверенно подошла, подняла ее и вылила оставшееся содержимое в канализацию.
Но когда она это сделала, в голове у нее приятно зашумело от выпитого, и она еле сумела устоять на ногах.
«Но ведь это была не я, – уверяла она себя. – Это – не я».
* * *
Все для нее повторилось примерно через месяц после свадьбы. Дженис была вырвана из беспокойного сна назойливым, настойчивым голосом внутри нее (не ее собственным, но и не Сумасбродки Джейн – тоже), который уговаривал ее встать с постели и подойти к окну с видом на задний двор. Дрожащими руками надев очки, она, прищурившись, вгляделась в ночь и почти сразу же сделала резкий испуганный вдох.
Там что-то было.
Слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть, но бледный свет тусклого полумесяца позволил ей уловить движение на опушке леса. Там было что-то очень крупное по меркам местечковой привычной фауны – хотя что бы это ни было, оно, казалось, передвигалось на четвереньках.
Она оглянулась на Дэйва, своего мужа, который лежал, растянувшись в постели. На его мальчишеском лице застыло безмятежное выражение – признак глубокого, умиротворенного сна. Ей только и оставалось, что завидовать ему – у нее-то самой хорошего сна не было с той самой ночи, как она застукала Джейн на кухне. Она частично списывала проблему на то, какой ущерб мог быть нанесен ребенку той попойкой, – но в большей степени проблему создавали отсутствие Джейн и ее собственная зацикленность на этом отсутствии. По мере того как шло время, она все больше и больше тосковала по утешительным словам Джейн и ее ободряющему присутствию, которые заставляли бы ее чувствовать себя увереннее и безопаснее; напоминали бы ей, что все будет хорошо. Ее муж разделял эти страдания, поскольку Дженис выражала свое измученное, саднящее внутреннее одиночество, жестоко набрасываясь на своего совершенно невинного и здорового супруга, который лишь стойко переносил это и просто предположил, что ее враждебность вызвана гормональным дисбалансом. Гормоны взаправду сказывались – но их роль намного перевешивала горькая обида Дженис на тот факт, что она будто лишилась лучшей, самой близкой подруги… пускай даже всего на девять месяцев. Слово «всего» на поверку имело слишком большой вес, за ним скрывалась целая бездна мучительно тянущегося времени. «Всего девять месяцев», по меркам Дженис, было слишком уж невзрачным способом описать мучительную тяготу ее разлуки с Джейн.
Еще раз выглянув в окно, она снова увидела какую-то долговязую тварь, резво скачущую где-то там, в темноте.
Ей ничто не мешало поступить разумно и просто вернуться ко сну или, по крайней мере, разбудить Дэйва и заставить его выйти на улицу и разобраться, что у них за гость, но у нее не было намерения делать ни то, ни другое. В конце концов, это ее разбудили и заставили встать с постели и выглянуть в окно, так что именно она должна была пойти и узнать, что за вызов ей в очередной раз приготовила жизнь. И вместо того чтобы поступить как-то «разумно», Дженис достала из-под кровати свою верную биту для софтбола и на цыпочках спустилась по лестнице, готовая дать отпор какому-нибудь потенциальному грабителю. В глубине души она, впрочем, знала: никакой там, снаружи, не грабитель. Свободную руку Дженис неосознанно прижала в защитном жесте к выпуклости ее беременного живота.
Ледяной холод, разлитый в воздухе, пробрал до костей, как только она вышла на улицу; Дженис не потрудилась надеть пальто и поэтому была в одной только ночной рубашке для беременных, развевавшейся на пронизывающем ветру. Под ее тапочками тихо хрустела мерзлая трава.
– Кто там? – кротко позвала она, вглядываясь в зловещую кромку темного, достающего до неба леса. Бита вдруг показалась слишком тяжелой, и теперь она просто тащила ее за собой, неохотно продвигаясь вперед. Наконец она встала примерно в пяти ярдах от зарослей.
– Кто… – начала она снова, но не успела договорить, как что-то выскочило из леса и ответило на вопрос за нее.
Сначала Дженис не узнала ее… или, скорее, это существо в нынешнем состоянии; плоть сделалась пятнисто-синюшной, волосы спутались и лезли клочьями, глубоко несчастные глаза остекленели и обезумели. Дженис ахнула при виде этой твари, сделала неуверенный шаг назад. Нога дрогнула и подкосилась, заставив ее упасть на холодную, твердую землю, когда ужасное существо наполовину подошло, наполовину подползло к ней в своей мешковатой, испачканной одежде, воняющей дерьмом и блевотиной.
– Помоги мне, – прохрипело оно, хватаясь за отекшие от беременности лодыжки Дженис и умоляя одними своими больными, ужасными глазами. – Я умираю. Ты должна мне помочь. Ты должна нам помочь.
Обхватив себя руками от холода, Дженис склонила голову набок и спросила:
– Джейн? Это… это ты?
– Я умираю, – повторило существо, и затем Дженис узнала по его бледному, угрюмому выражению, что – да, это была Джейн, и осознание разбило ей сердце. Неважно, в какие неприятности Джейн втравила Дженис, и плевать даже на все те мучения и страдания, которые она причинила ей в конце. Дженис, как ни крути, любила ее; дарила ей комфорт и уверенность там, где никто не преуспевал и ничто не помогало… И за это она была у нее в вечном долгу, несмотря ни на что.
Джейн внезапно повернула голову в сторону, несколько раз громко сглотнула, а затем извергла изо рта густую желчь темно-черного цвета в прожилках лаймово-зеленого и красного.
– Господи, – сказала Дженис, и на ее глаза навернулись слезы. – Идем, отведу тебя домой.
* * *
Дженис вымыла свою подругу в
