Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Все из-за нее.
Вот ведь присосалась. И, видимо, как-то смогла высосать меня из скорлупы. Мне тут же вспомнились ее слова: «Тебе нужно больше света в жизни». Поднимаю глаза к лампочке над головой. Я стою в круге желтого сияния, очерченном ею. Обычно-то я старался встать от этого света подальше. В тени, где уютно. Но теперь я, оказывается, подсвечен сверху – и глаза обоих собеседников устремлены на меня. Они меня видят, и я вижу их. По-настоящему вижу – какими бы гротескными, лишенными сути уродами они ни были. Я знаю, лучше они не станут. Потому-то и избегаю всеми силами – лишь бы не вляпаться.
Я – не один из них. Я не хочу быть среди них.
Я делаю шаг назад, прочь от света, назад в тень, к двери. Я внезапно начинаю нервничать, костяк мой с тревогой пытается вырваться из-под собственной кожи. Зрение меркнет, и я боюсь, что могу упасть в обморок.
– Ладно, парни, забейте, – говорю я им, все еще пятясь к двери. – Мне нужно идти. Пора… пора проверить, что там на мониторах…
Парамедик явно хочет что-то сказать мне, но я уже прячусь за дверь, вспоминая похожий сценарий, который мы с Хелен разыгрывали не так давно.
И я думаю, что хотел бы, чтобы она была здесь, со мной.
И это просто чертовски мерзко.
31
Хелен появляется позже, вскоре после моего разговора на улице. Она даже больше не стучится – просто входит, плюхается на свободный стул и начинает говорить. Это должно было бы раздражать меня, но я не раздражаюсь, и отсутствие раздражения с моей стороны – вот это-то и раздражает больше всего.
– Ты неважно выглядишь, – говорит она мне, закидывая ногу на ногу и накручивая прядь волос на указательный палец. Она сегодня еще более пришибленная, чем обычно. На ее лице уже ни намека на человеческое выражение не сыскать – глаза пусты, как коробочка для чаевых в баре «Дурное семя», что на Джубили-стрит. Я думаю о Нике, тамошнем бармене-наркомане, и думаю, что они бы прекрасно поладили.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, поворачиваясь к мониторам, чтобы не видеть, как она смотрит на меня.
– Ты кажешься… не в форме. Будто заболел.
– Съел фиговый чизбургер.
– Ты ведь не ешь чизбургеры.
– Тебе-то откуда знать?
Я чувствую, как она улыбается своей глупой, обдолбанной улыбкой.
– Ты не похож на парня, который ест чизбургеры.
– Ты не похожа на девчонку, которая жрет дохлых младенцев.
– Ой, ты мне сейчас напомнил… – говорит она, немного повышая голос, будто каким-то образом взволнованная тем, что только что вспомнила. – Прошлой ночью мне приснился сон. На этот раз – хороший. В последнее время мне чаще снятся кошмары, а этот – этот мне даже понравился.
– Класс. Рад, что у тебя все хорошо. – Я не спрашиваю, что там за сон ей снился, так как уверен – она сама сейчас его мне выложит, хочу я того или нет. Всегда же так делает.
– Я принимала роды, – мечтательно произносит Хелен, и когда я смотрю на нее, она с кривой усмешкой устремляет взгляд куда-то вовнутрь себя. – Хотя там были и другие акушеры. Но они все были монстрами. Мы разодрали ту роженицу от паха до горла, извлекли плод – и сожрали его. Всем досталось по кусочку. И знал бы ты, как я себя чувствовала в том сне… там и тогда я поняла, что мы – монстры – правим этим миром. Плевать на мать, на ее отпрыска… они – никто. А мы – это совсем другое дело.
Я хотел было спросить ее, являюсь ли я одним из монстров, потому что это имело бы смысл, но потом она говорит своим задумчивым, рассеянным голосом:
– Ребенка звали Цезарь. Я не знаю, откуда это знала, но так оно и было. Цезарь. И все мы… мы вкусили младенца Цезаря. Он был восхитителен.
– Приятный, наверное, сон, – говорю я, не зная, что еще можно по такой оказии сказать.
– О да, – подтверждает Хелен. – Очень приятный. Знаешь, я думаю… мне кажется, теперь я смотрю на все вещи совершенно иначе.
– С чего вдруг?
– Всю свою жизнь я хотела быть нормальной. Но, знаешь, кажется, мне открывается твой взгляд на вещи. Может быть, все именно так, как ты сказал, и мы – особенные. К черту всех остальных. Такие люди, как мы – люди, которые увлекаются странными вещами, – мы лучше. Чем другие, я имею в виду. Чем нормальные люди. Они что-то упускают.
– Ага, – говорю я, снова возвращаясь мыслями к Тамаре Джерико из Вилла-Виды, Огайо. К Тамаре, которая тоже увлекалась какими-то не на шутку странными практиками, в итоге ее убившими. Думаю, бедная девчонка понравилась бы Хелен. Мы могли бы быть одной большой счастливой семьей долбанутых чудиков. Общиной людей-монстров, вкушающих плоть бедного младенца Цезаря.
– В любом случае, – говорит Хелен, – мне нужно возвращаться к работе. Я просто хотела проведать тебя. Может, к врачу сходишь? Видок у тебя реально какой-то чахлый.
– Ладно, – бездумно соглашаюсь я. – Запишусь на прием. – Конечно, никуда записываться я не собираюсь.
– Послушай, – говорит Хелен, останавливаясь на пути к двери, – когда я освобожусь, не хочешь забежать и…
– Нет! – выкрикиваю я, сжимая вспотевшими руками подлокотники кресла. – Нет, Хелен, я к тебе не пойду. Я не хочу.
На это ей нечего возразить, и она со вздохом покидает мою каморку. Я жду, пока за ней закроется дверь, и, когда это происходит, отворачиваюсь, закрываю глаза и задаюсь вопросом: что я скажу, если она сунется сюда еще раз, если она вернется и снова поманит меня к себе?
Но Хелен, слава богу, не настолько настырная.
Дверь остается закрытой.
Все идет своим чередом.
32
Некоторое время все взаправду идет своим чередом. Хелен приходит и разговаривает со мной, рассказывает свои сны, просит меня истолковать их. Я никогда этого не делаю. Иногда она пытается уговорить меня прийти к ней. На это я отвечаю отказом.
Затем Хелен внезапно перестает меня навещать. Проходит пара вечеров, затем неделя, затем – целый месяц. Я слежу за ней через камеры, но намеренно ее не ищу. Она никогда не выходит покурить – что, я полагаю, имеет смысл, потому что она курила только со мной и у нее никогда не было своих сигарет. Забавно, но только сейчас я этот факт подметил.
Она не так часто бывает в больнице. Много ночей подряд я просматриваю все камеры – даже те, что транслируют с мест, где ей нет никаких причин находиться.
