Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Меня ничего не окружает.

– А ты вглядись получше.

Я смотрю на свои ботинки и тихо говорю:

– Ни хрена я не вижу. Вообще ни хрена.

– Может, потому что не хочешь? – мягко спрашивает Хелен.

– Нет, – говорю я, поднимая глаза и встречаясь с ней взглядом. – Да. То есть… да, тут ты права – я действительно не хочу. – Она собирается что-то на это сказать, но я перебиваю. – Вся твоя проблема, – говорю я, – в том, что ты проводишь слишком много времени, убегая от живущей в тебе тьмы. Лучше тебе принять ее. Прятаться в ней, а не от нее.

– Но что такого плохого в свете?

– Лучше видно все, что тебя окружает. А на многое окружающее просто не стоит смотреть.

Она поднимает руку, развязывает черную ленту и встряхивает волосами.

Я не уверен, что значит этот жест.

– Я не думаю, что во мне так много тьмы, как в тебе, – говорит Хелен. – Или столько же тьмы, сколько, по-твоему, во мне.

– Ты – падальщица, гиена, – сухо припечатываю я. – В тебе полно тьмы.

Она хмурится и кладет ленту в карман, а затем открывает входную дверь. Та, оказывается, все это время была не заперта.

– Не зайдешь? – с надеждой спрашивает она.

Может быть, именно поэтому она так тряхнула волосами. Какой-то брачный ритуал у гиен – он призван возбудить меня, но проваливается с треском.

– Нет, – отрезаю я. – Мне нужно идти.

– Посмотреть, что там на мониторах? – уточняет Хелен насмешливо.

– Да, – говорю я, – ты права.

30

Мы с уборщиком курим на улице, когда под навес подъезжает машина скорой помощи. Мигалки выключаются, задние дверцы открываются, и трое парамедиков поспешно высыпают наружу. Несмотря на поспешность, их лица спокойны, плечи расслаблены, движения у них хоть и быстрые, но вялые.

Они вытаскивают каталку, и на ней лежит мужчина, на вид примерно моего возраста, но в худшем состоянии – он весь в крови и блевотине. Кажется, у него идет кровь из носа, но точно сказать трудно. Он бредит какой-то девушкой по имени Вера, и я вспоминаю одноименную песню Pink Floyd из альбома The Wall. Из машины выходит светловолосая девушка и встает рядом с каталкой, на лице ее написано беспокойство. Она – не Вера. Я не знаю, почему это так очевидно для меня.

Двое парамедиков закатывают каталку внутрь, ведя за собой тревожную светловолосую сопровождающую. Третий парамедик отходит в сторону и просит у уборщика сигарету. Парень охотно делится – и парамедик прикуривает. Он прислоняется спиной к машине скорой помощи и проводит рукой по волосам.

– Что с ним случилось? – спрашивает уборщик.

– Отравление алкоголем и передозировка наркотиками, – говорит парамедик, выпуская изо рта струйку дыма. – Кокаин, виски, много таблеток. – Он пожимает плечами. – Кранты ему, наверное.

Уборщик печально качает головой и прячет сигареты, засовывает руки в карманы своего дымчато-серого комбинезона и говорит:

– Не понимаю, чего хотят эти люди. Торчат и торчат без остановки. Что это им дает?

Парамедик снова пожимает плечами.

– Кто знает? Кажется, что каждую ночь у нас появляется какой-нибудь идиот, у которого передозировка тем или иным веществом. Обычно это героин, так что этот парень еще хоть как-то отличается. Хотя тоже – тот еще дебил. Все они – дебилы хреновы…

– Зря вы их так называете, – подаю я голос – и сам себе удивляюсь. Парамедик и уборщик оба вылупляются на меня так, будто только сейчас осознали мое присутствие неподалеку. – Я вот что скажу – если люди хотят забыться, пусть забываются. Кто мы такие, чтобы осуждать их желание убежать от самих себя? – Я вспоминаю Хелен. Хелен с ее дурным пристрастием к обезболивающему. Хелен, у которой мертвые глаза, глаза привидения.

– Если бы ты повидал хоть немного того дерьма, которого насмотрелся я на своих выездах, – говорит мне парамедик, – ты бы так сейчас не говорил.

– Сомневаюсь, – бросаю я ему пренебрежительно. – У всех людей есть какая-то скверная отрада по жизни. Кто-то торчит, кто-то марки собирает… чем это все отличается, скажем, от игры в гольф? «Или некрофилии, – мог бы добавить я. – Или от упыризма».

– Мне нравится смотреть фильмы с Борисом Карлоффом, – говорит уборщик, – и еще я коллекционирую фигурки Бориса Карлоффа. Плакаты с ним… все в таком духе. Но это хобби меня, слава богу, не убьет. А наркотики убивают.

Я давлю сигарету каблуком ботинка и закуриваю другую.

– Какая, на хрен, тебе разница, кто будет жить или умрет? – говорю я. – Если этот парень-нарк умрет сегодня вечером, как изменится твоя жизнь?

Уборщик открывает рот, чтобы ответить, но, по-видимому, ничего не может придумать, поэтому закрывает его. Парамедик смотрит на меня как на сумасшедшего. Может быть, он может заглянуть внутрь меня и понять, кто я такой, – как Тамара, изнасилованная девушка. Или, может быть, он просто недалекий, невежественный имбецил, которому в достаточной степени промыли мозги. Угадайте с трех раз, на какой вариант я поставлю свои деньги.

– И если он умрет, – продолжаю я, – что ж, по крайней мере, его убило что-то, что было ему по нраву. Честно говоря, не могу придумать лучшего исхода. – Я представляю, как Тамару избивали, полосовали ножами, трахали по очереди и как она захлебывалась при этом от кайфа. Представляю, как Хелен давится насмерть каким-нибудь абортированным биоматериалом – и умирает в приступе эротического удушья. Воображаю, как у меня самого случается обширный инфаркт миокарда, когда я достигаю пика оргазма, спуская в какую-нибудь мертвую нимфетку. Я сурово смотрю на уборщика и говорю: – Разве ты не хотел бы умереть от инсульта, дроча на Франкенштейна? Уж прости за неудачный каламбур. Не смог удержаться.

– Эй, чувак, – говорит уборщик, поднимая руки. – Полегче. Не неси такую хрень.

Парамедик хихикает, хотя я не уверен, что именно его посмешило. Что-то заболтался я. Я вмешиваюсь в жизни этих людей – и это плохо. Вы ведь уже знаете, какой я. Я пытаюсь быть призраком, просто плывущим по этому миру, чье присутствие по-настоящему никем никогда не замечается. Я стараюсь быть вежливым и незапоминающимся. Мои случайные разговоры в коридоре с уборщиком всегда краткие и мимолетные, не имеющие никакого реального смысла, – о таких забываешь, как только идешь по своим делам. Так и должно быть. Но теперь я в какой-то степени раскрылся и дал о себе знать. Уборщик вспомнит этот разговор, когда увидит меня в следующий раз. Теперь его следует избегать.

Я… проболтался.

Как такое произошло?

Я уже знаю ответ на этот вопрос – еще до того, как он приходит мне в голову.

Хелен.

Чертова