Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– Сложнее, чем открыть похоронное бюро, думаю.
Она прерывает неловкую паузу, запечатавшую нам рты на время:
– Я бы хотела, чтобы ты передумал. Я не хочу, чтобы та ночь была… единственным разом.
– Нет, – говорю я, мои плечи внезапно напрягаются. Она просто так не отстанет. Как же до нее донести доходчивее? Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки – и повторяю:
– Нет.
Хелен хмурится.
– Что нужно сделать, чтобы убедить тебя? Я знаю, что я не совсем в твоем вкусе, учитывая, что у меня есть, ну…
– Пульс, – заканчиваю я за нее.
– Да. Но мне понравилось то, что произошло между нами. Прошло много времени с тех пор, как у меня в последний раз был секс.
– Нет, – повторяю я.
– Не отрицай, ты тоже этого хочешь. Я вижу это по тому, как ты смотришь на меня.
Я отворачиваюсь к мониторам.
– Это был единичный случай. Повторений не будет. Я ведь сразу тебя об этом предупредил – сразу после того, как мы ушли из той клоаки.
– Да, я помню… но я не думала, что ты сказал это от всего сердца.
– Именно что от всего сердца я это и сказал. Я не лукавил. Не кривил душой. Я честен с тобой, Хелен.
Она складывает руки на коленях, смотрит на них сверху вниз, ерзает на стуле.
– Что ж, – тихо говорит она, не поднимая глаз, – если ты передумаешь…
– Не бывать такому.
Она кивает. Наверное, сейчас уйдет и оставит меня в покое.
Нет, я рано праздную победу.
– Знаешь, ты ведь не такой холодный, как тебе самому кажется, – твердо говорит Хелен. – Ты делаешь вид, что хочешь быть таким же бесчувственным и неживым, как труп, но у тебя это не получается. Все в твоей жизни связано со смертью… но не ты сам. Ты жив. И, сдается мне, сам этого не осознаешь. Ты – живой человек.
– Вот это-то и плохо.
– В каком смысле? Что ты этим хочешь сказать?
– Сам не знаю.
Некоторое время мы молчим. Затем я смотрю в пол и говорю:
– Вообще-то, той ночью ты сказала, будто хочешь, чтобы копы застукали тебя и угрохали на месте. Тебе ли читать мне подобные нотации – после таких-то слов?
Вздохнув, Хелен говорит:
– Я просто хотела сказать, что порой жизнь для меня – не сахар. Я думаю, любой человек хоть раз такое да говорил. Кроме того, я была на эмоциях. – Она снова горько вздыхает. – Вот что я тебе скажу – шансы на смерть у людей есть всегда. Смерть поджидает за каждым углом, и у нее на тебя миллион перспектив. Но шанс на что-то другое, на что-то лучшее – как правило, он один. И он быстро ускользает.
Я фыркаю.
– Какая оригинальная мотивационная белиберда.
– Не говори так!
– А что я такого говорю?
Хелен резко встает, ее щеки заливает краска.
– Мне нужно идти.
– Ну так иди.
– Если ты передумаешь… – повторяет она.
– Не передумаю, – говорю я с нажимом.
Она уходит, и я смотрю ей вслед, как только она поворачивается ко мне спиной.
28
Я в морге, прислоняюсь к стене и курю. Я не возбужден, но мне нужно побыть рядом с мертвецами.
Я думаю о своей мечте открыть похоронное бюро. Ее исполнение – нечто далекое, почти сюрреалистичное. Но я знаю, что не могу провести остаток лет, сношая трупы в больничном подвале. Как бы мне этого ни хотелось.
Рано или поздно меня поймают.
Даже Хелен попалась! Ей еще очень повезло, что именно я ее застукал.
Дрожь пробегает у меня по спине, когда я думаю о ней в том состоянии, в котором я ее застал: обнаженной на простыне, залитой кровью, держащей на руках наполовину съеденного мертвого ребенка, как в какой-нибудь долбаной рекламе против абортов. Ну или в рекламе в поддержку абортов – в зависимости от того, какое дерьмо вам больше нравится.
Когда я смотрю на покрытые тела, я думаю о фильмах ужасов.
О стереотипных сценах оживления мертвых – где они внезапно встают и идут к живым.
Случись такое, ребята смогли бы воздать мне по счетам и трахнуть меня в ответ.
Как это сделала Хелен.
Как могла бы сделать Хелен, если б я дал ей шанс.
Смысл, однако, в том, что никто меня в ответ не трахнет.
Не так ли?
Я достаю сотовый телефон, переворачиваю его на ладони. Здесь, внизу, сигнал не ловит, но я мог бы подняться наверх и позвонить ей. Я не помню, когда она дала мне свой номер телефона, но он у меня есть, и я знаю, что сегодня вечером она не работает. Она ответит после второго гудка, может быть – после третьего… голос будет сонный, но настороженный. Я бы сказал ей, что хочу приехать. И она бы тогда спросила, как скоро я смогу приехать…
Ну уж НЕТ.
Пора перестать даже задумываться о таком.
Если я потеряю с ней осторожность, вся моя жизнь может отправиться коту под хвост – все то, за что я радел до этих времен, за что цеплялся. Мои уединенные хоромы души, сплошь устланные мертвыми девицами, в которых я спускал, схлопнулись бы, рухнули. И тогда… тогда я стал бы одним из них.
Таким же, как все. Обывательщиной.
Нормальным парнем, который занимается настоящим сексом с живой женщиной.
Я всегда оставался верен себе, своей уникальной страсти, и благодаря этому оставался в безопасности, нетронутым. Если я начну становиться похожим на всех остальных блохастых ленивцев этой страны, я стану уязвимым, раздетым догола, не защищенным от стихий. Меня укрепляет то, что отличает меня от других. Пока я – вне системы, на задворках безумия, если хотите, мне никто не причинит вреда. Но если я позволю Хелен затащить меня в кишащую массу ходячих, говорящих, пускающих слюни обезьян, меня немедленно растопчут.
Я просто не могу этого допустить.
И поэтому – убираю телефон обратно в карман, а бычок от сигареты выбрасываю.
29
Хелен говорит, что мне нужно больше света в жизни.
Мы стоим на ее крыльце; мне пришлось отвезти ее домой, потому что ее машина снова не заводилась. Я проводил ее до двери, ибо, похоже, так надо. Я делаю это отнюдь не из джентльменских побуждений. Не корча из себя рыцаря на белом коне. Просто… просто хочу проявить толику вежливости, надо думать.
– О каком свете речь? – спрашиваю я, не понимая.
– О
