Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Что-то не так.

Я чувствую себя не в своей тарелке.

Проходит еще месяц. Сентябрь подходит к концу, но стоит безумная, не по сезону жаркая погода. Каждый раз, когда выхожу покурить ночью, я возвращаюсь весь в поту.

Как-то раз под самый конец смены меня застает врасплох стук в дверь. Я роняю книжку, которую читаю – «Психоз» Роберта Блоха, – и щурю глаза в монитор. Хелен – пришла-таки. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и думаю. Странно! Она отсутствовала больше месяца, так что визит сам по себе неуместный – в дополнение к тому факту, что она стучится, а почти всегда Хелен заходила без стука.

Я встаю и впускаю ее, и мы оба садимся. Мы молча смотрим друг на друга. Она выглядит по-другому. Набрала вес – не сильно, но достаточно, чтобы факт не укрылся от моих глаз. Ее лицо кажется каким-то более пунцовым, хотя глаза по-прежнему мертвые. Хелен вытряхивает несколько таблеток на ладонь и закидывает их в рот.

– Прости, запить нечем, – говорю я ей. – Я уже вылакал весь чайник. Сама понимаешь – смена почти закончилась.

Хелен отмахивается, крошит таблетки зубами и глотает их, продолжая смотреть на меня.

– Ты куда пропадала? – интересуюсь я.

Хелен глубоко вздыхает. Ее плечи высоко поднимаются, а затем опускаются, так что она кажется сгорбленной, почти как испуганный ребенок. Ее трясущиеся руки сложены в «замок» и покоятся на коленях, костяшки пальцев царапают взгляд белизной.

– Да так, жизненные трудности накатили, – говорит она.

– Жизнь вообще сложная штука.

Ее светлые глаза округляются.

– Сейчас уровень сложности ощутимо вырос.

– Интересно, почему же.

– Я беременна.

Мозг еще не успел обработать сказанное ею, а я уже чувствую себя так, словно в зад мне вонзился хорошо наточенный карандаш. Сердце ухает в пах, а кровь превращается в холодную коричневую жижу. Мир перед глазами сереет, и я боюсь, что вот-вот бахнусь в обморок. Крепко сжав подлокотники кресла, я зажмуриваюсь, ожидая, когда мерзкое чувство пройдет.

Беременна.

Беременна.

Худо-бедно уверовав в то, что сознание не покинет меня в самый неподходящий момент, я разлепляю веки.

– Это не мой ребенок, – выпаливаю я и морщусь от того, до чего стереотипно эти слова звучат в моем заикающемся исполнении.

– Твой-твой, – говорит Хелен, и слезы начинают стекать по ее румяным щекам.

– Да ни за что.

– Точно твой. Ты – единственный, с кем у меня был секс за… ох, за долгое время. Я же тебе говорила. У меня давно не было мужчины.

– Погоди, скажи-ка, давно ли ты в курсе? – спрашиваю я.

Хелен пожимает плечами и смотрит на колени, снова становясь похожей на испуганного ребенка.

– Некоторое время, – отвечает она уклончиво.

– И мне ты ничего не говорила, да? – спрашиваю я, стараясь, чтобы гнев, бушующий во мне, нашел отклик в моем голосе. Затем я задаю более важный вопрос:

– Почему ты не прервала беременность?

Хелен смотрит мне прямо в глаза.

– Я не смогла бы. И я не буду ее прерывать.

– Что? У нас… у нас родится монстр. Просто вспомни, как он был зачат. Мерзость же!

Ее лицо становится еще краснее, когда она с горечью припечатывает:

– Ты же не считаешь себя монстром. Ты всегда настаивал на том, что нужно быть другим.

Проводя рукой по волосам и глядя в потолок, я тихо говорю:

– Хелен, ты особо не слушай, что я болтаю. Поверь, то, что мне нравится быть собой, не значит, что должен появиться еще один такой мудозвон. Одного меня этому миру хватит, ты уж поверь. Хватит с лихвой. Избавься от ребенка.

– Нет.

– Я терпеть не могу детей, Хелен. Просто прерви эту беременность.

– Нет.

– Ты жрешь мертвых младенцев! Какие тебе, мать твою, дети!..

Хелен сильно прикусывает губу и закрывает глаза, явно сдерживая приступ рыданий. Она выговаривает – отчетливо, буквально по слогам:

– На этот раз все по-другому. На этот раз младенец мой.

– Наш, – поправляю я. – У меня тоже есть право голоса. И я голосую за аборт.

– Рожать предстоит мне, а не тебе, – парирует Хелен. – Послушай, я не хочу, чтобы ты думал, будто я пришла сюда сказать тебе, что мне от тебя что-то нужно. Я не ожидаю, что ты станешь хорошим отцом или что-то в этом роде. Очевидно, я бы никогда не стала требовать от тебя алиментов. Тебе вообще ничего не нужно делать. Я просто подумала… тебе следует знать об этом.

– Голосую за аборт, – повторяю я, чуть не плача. Что и греха таить, я на измене. У меня перехватывает дыхание, желание закурить становится нестерпимым. Я закрываю глаза, давлю подушечками пальцев на веки – чувствуя, как головная боль начинает усиливаться, проникая в мой череп и свивая колючее гнездо. Хелен спрашивает меня, не хочу ли я викодина, и я отвечаю ей, что мне эта синтетическая дурь на хрен не сдалась.

– Прости, – говорит она сокрушенно. – Поначалу я вообще не собиралась ставить тебя в известность. Может, и не стоило… Но мне показалось, что ты должен знать о таком.

Я встречаюсь с ней взглядом и чувствую, как гнев быстро покидает мой разум и сменяется отчаянной мольбой.

– Прошу, Хелен, – взываю я к ней, отчасти удовлетворенный тем количеством страдания, которое мне каким-то образом удается вложить в свой голос. – Зачем ты так со мной? Ну скажи, что я тебе сделал?

– А я тебе что сделала? – вновь парирует она, на этот раз – мягким, успокаивающим, почти материнским тоном. – Все в порядке, правда. Не такое уж это и большое дело…

Я пробую другой подход и говорю:

– Ты ведь его сожрешь. Наверняка не сможешь устоять, даже перед живым. Как только ты сожрешь собственного ребенка, ты отправишься прямиком в тюрьму. – Подумав, я добавляю в коктейль немного лести: – Ты слишком хорошенькая для тюрьмы. Тамошние бабехи тебя, на хрен, разорвут.

Хелен одаряет меня грустной улыбкой.

– Знаешь, я не собираюсь есть своего ребенка, – говорит она. – Думай что хочешь – все-таки он мой. Я буду любить его, растить в тепле и заботе… и все у меня будет хорошо.

– Ничто никогда не будет хорошо, если ты дашь этому сраному ребенку Розмари явиться на свет.

– Мне пора идти, – говорит она, будто не слыша, вставая. – Я зайду попозже… если ты, конечно, захочешь меня видеть.

– Ага, – с горечью бросаю я, отворачиваясь от нее. – Если захочу.

33

Мои руки дрожат, а сердце бешено колотится, когда я тем утром еду домой. Я выбираю более-менее безлюдные дороги, чтобы дать себе время подумать.

Кажется очевидным, что я не смогу