Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Я поворачиваю направо, к многоэтажным парковкам, на которых в это время утра обычно практически нет движения и откуда есть выезд прямо на Джубили-стрит. Порой я проезжаю через них – тихо, безмятежно, и, хотя я далеко не сторонник эстетической привлекательности природы, что-то все-таки есть в том, как рассветное солнце, дистиллируя свои лучи в кронах окрестных деревьев, пробивается сюда сквозь огромные стеклянные панели. Золотисто-алые сполохи делают атмосферу парковок почти что фэнтезийной, сказочной.
По Паркуэй-роуд, стелющейся сразу от парковок, я проезжаю всего ничего, а потом вдруг натыкаюсь на маленький серый «форд», торчащий на обочине дороги. Промятым передком он уткнулся в огромное дерево, из-под капота валит белесый дым. На асфальтовом покрытии вижу росчерки шин – скорее всего, водитель пытался резко кого-то объехать. Виновника нигде не видать – он, конечно, поспешил благоразумно скрыться, и все, что напоминает о происшествии, – вот это вот наглядное доказательство неудачно исполненного объездного маневра.
Я останавливаюсь примерно в тридцати футах за разбитой машиной и включаю аварийку. В салоне явно кто-то есть, но он не двигается, и это меня слегка возбуждает. Скрещивая пальцы, молюсь, чтобы водитель оказался женщиной; благотворительная больница Престона Дроуза – ближайшее медицинское заведение, и именно туда отвезут тело. В последнее время в морг, как ни странно, не попадал сносный материал для удовлетворения моих нужд, а мне всяко нужно развеяться – после того ушата холодной воды, что опрокинула на меня Хелен. Да, определенно стоит проверить, не лежит ли там, уткнувшись лбом в руль, хорошенькая мертвая бабенка.
Я выхожу из машины и оглядываюсь назад, прислушиваясь к звукам с дороги. Никто сюда не торопится – только птички щебечут да где-то в вышине гудит самолет. Осторожно ступая, я приближаюсь к дымящемуся «форду». Лобовое стекло разбито, и у меня под подошвами знай себе хрустят осколки, усеявшие влажное от росы покрытие.
Мое сердце подпрыгивает, когда я заглядываю внутрь. Девушка! Трудно разобрать черты, потому что она привалилась к рулевой колонке. Она не пристегнута, а подушка безопасности не сработала. Тело у нее подтянутое, неплохое, а этого мне более чем достаточно. Приборная доска вся в крови, и я почти уверен, что водительница мертва.
Я пытаюсь открыть дверь, чтобы посмотреть ей в лицо, но та отваливается, стоит мне потянуть за ручку. Ох уж эти дешевые автомобили американского производства. Я тычу бабе за рулем в руку – не двигается. Голова от волнения идет кругом. Однако, когда я хватаю ее за плечи и притягиваю к себе, водительница вздрагивает и заходится в болезненном кашле. Из ее рта фонтанчиком вздымается кровь. Она медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня; ее лицо довольно серьезно пострадало – порезы, ссадины, синяки, нескольких передних зубов не хватает, пряди длинных каштановых волос, вымоченные в крови, присохли к щекам и ко лбу.
– Мне… мне нехорошо, – шепчет она, пытается пошевелиться – но вскрикивает от боли. Слезы текут по ее изуродованному лицу. Полагаю, у нее сломаны ребра. – Помогите! – скулит она, как побитая собачонка. – Не могу… не могу пошевелиться… мне больно, очень…
На несколько мучительно долгих мгновений я застываю. Я-то рассчитывал, что ей кранты, – а оно вон как оказалось. Проверяю взглядом обе стороны дороги. По-прежнему – никто сюда не едет. Я мог бы вернуться к своей машине и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я тут вообще был. Я ни в коем случае не обязан помогать ей.
Одна из ран у нее на лбу довольно сильно кровоточит. Если я уйду, она, вероятно, умрет, разве что кто-нибудь другой появится в ближайшие пятнадцать минут или около того. Она дышит неровно, с большим усилием – вполне возможно, одно из ребер проткнуло ей легкое.
– Не двигайся, – говорю я ей. – Постарайся не двигаться. – Прежде чем успеваю осознать, что делаю, я расстегиваю свою рубашку и сворачиваю ее в комок. Я наклоняюсь и прижимаю ткань к ее лбу, чувствуя, как она почти сразу пропитывается кровью. Свободной рукой я достаю свой сотовый телефон и набираю 911. Рубашка промокает насквозь за считаные минуты, так что я бросаю ее в траву, стягиваю майку и делаю компресс уже из нее.
Голова девушки склоняется, и ее дыхание становится медленнее. Я не знаю, зачем я это делаю. Я могу оставить ее умирать, а потом – поживиться ею этим же вечером. У меня вообще нет причин пытаться спасти ее. Я испытываю отвращение к себе, но продолжаю прижимать рубашку к ее лбу. Вскоре я слышу вдалеке вой сирен.
– Спасибо, – едва слышно произносит девушка. – Спасибо.
Я не могу придумать нормально звучащий ответ.
Подъезжает машина скорой помощи – с пожарной и двумя полицейскими патрульными экипажами в арьергарде. Один из выходящих парамедиков – тот самый парень, что некоторое время назад разговаривал со мной и уборщиком. Я молюсь чему-то, во что не верю, чтобы он меня не узнал, но неведомые боги в недостижимых небесах если и существуют, то не слушают меня.
Пока остальные осторожно вытаскивают девушку из машины, а я стою там, придерживая свою пропитанную кровью рубашку, парамедик говорит мне:
– Ужасно любезно со стороны парня, который недавно распинался о малой цене жизни.
– Можно я уже пойду? – спрашиваю я. Пожарные осматривают машину – наверное, чтобы убедиться, что она не загорится, не взорвется или что-то в этом роде. Эх, жаль, что не рванет, – вот рванула бы, и не было бы у меня необходимости снова разговаривать с этим мудаком. Он теперь точно меня запомнит – и от осознания мой желудок сжимается в ноющий комок.
– Видел, как произошла авария? – спрашивает парамедик.
– Нет. Я только что нашел ее в таком состоянии.
– А сам-то не пострадал?
– Нет. С чего бы?
Он пожимает плечами.
– Ну тогда ступай. Я загляну
