Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
У старухи с косой, право, есть чувство юмора.
– Ты увидишь Его, дитя, – уверяет его священник. – Я вижу перемены в тебе. Я вижу свет.
О, падре, побойтесь Бога.
Ни один из них пока еще не заметил меня, но даже в тусклом свете я вижу что-то в лице священника, что-то, что вызывает у меня неожиданный прилив удовлетворения; он не верит в то, что говорит. Он знает, что продает этому парню кучу дерьма. Я не могу сказать, насколько глубок его скептицизм, не могу расшифровать, потерял ли он свою веру или действительно до сих пор верит в принятую доктрину, но уверен, что этому парню крышка и черти в аду уже уготовили ему хорошенькую сковородку.
Разницы, в общем-то, нет. Здесь мне нечем поживиться. Довольно скоро я увижу труп этого парня внизу, в морге, но это будет просто часть аудитории, на заднем плане, не имеющая отношения к моему делу.
Подозреваю, в таком виде он не сильно будет отличаться от своего живого аналога.
Называйте его злом, вешайте на него ярлык монстра, клеймите его угрозой обществу, как хотите – так и говорите. По гамбургскому счету, он не так уж сильно отличается от матроны из пригорода, от корпоративного офисного трутня, от чьих-нибудь благопристойных детишек. Все эти человечки, отпрыски общества потребления всех и вся – паразиты, термиты, точащие изо дня в день опоры нашего большого дома под названием Земля. Уверен, если где-то на планете остались заговорщики, разрабатывающие план по уничтожению мира, эти ребята и вполовину не так вредны, как ежедневная серая масса. Заговорщики всего лишь планируют, а эти – уже вовсю трудятся над претворением дела в жизнь. Даже, мать его, не осознавая, что творят. Все они просто существуют, следуя прописанной обществом роли, – а все эти роли, как я заметил, не особо-то друг от друга отличаются.
Этот молодой человек, как и многие другие, находится здесь с одной целью.
Умереть.
А священник здесь для того, чтобы заставить людей поверить, что умирать на самом деле не так уж плохо, что их что-то по ту сторону ждет. Он здесь, чтобы облегчить их смерть. Чтобы сделать ее привлекательной в их глазах.
А я?
Я просто приходую женские трупы.
27
Я выхожу на улицу покурить, а у мусорного бака торчит енот. Он ест какое-то маленькое безволосое животное – вероятно, детеныша крысы, – встав на задние лапки и баюкая жертву в своих крошечных, похожих на уменьшенные человеческие, ладошках. Енот смотрит на меня снизу вверх – его глаза горят, алые потроха свисают с уголков его пасти, но вместо того, чтобы убежать, он снова зарывается мордой в брюхо мертвого животного и продолжает есть.
Я сижу на бордюре и наблюдаю за ним, покуривая.
Когда я возвращаюсь к себе в каморку, меня там уже ждет Хелен.
Я усаживаюсь на свое место и обращаю усталые глаза к мониторам – стараясь не смотреть в ее сторону, просто отслеживая ее силуэт периферийным зрением. Ее волосы завязаны сзади в хвост сексуальным бантом из черного бархата, и еще на ней новые очки.
– Зачем ты так со мной, – говорит она после долгого неловкого молчания.
– Так – это как? – уточняю я.
– Вот так, как сейчас. Как будто я тебе что-то сделала. Ты таким раньше не был.
– Мы с тобой перепихнулись. Конечно, раньше все было по-другому.
– Ничего не изменилось. Мы просто… повеселились, вот и все. Это был веселый вечер, и мы можем спокойно жить дальше. Не обязательно думать, будто это что-то… что-то серьезное. – Хелен прикусывает губу и склоняет голову набок. Спрашивает: – Тебе же понравилось?
Я не отвечаю, потому что мы оба знаем, что я не обязан отвечать. Я чувствую себя, словно прихлопнутая мышеловкой мышь, крыса в клетке, загнанное в угол животное. Правда, в таких ситуациях животные яростны. А я – так, в легком дискомфорте. Какая уж тут ярость.
– Лучше нам больше этим не заниматься, – говорю я.
– Ладно. Как скажешь. – Что-то в ее лице говорит, что она со мной не согласна.
– Я, еще раз подчеркну, по мертвым женщинам ходок. Не по живым.
– Ладно, – послушно повторяет Хелен.
Некоторое время никто из нас больше ничего не говорит. Я наблюдаю за тем, как люди занимаются своими обычными делами на мониторах, и чувствую, что она наблюдает за мной.
– Знаешь, – говорит Хелен в конце концов, – ты так и не ответил на мой вопрос на нашем свидании.
– Какой еще вопрос?
– Я спросила тебя, чего ты хочешь от жизни. Какие у тебя надежды и мечты.
Я напрягаюсь. Я, по причинам, которые уже должны быть достаточно ясны, никогда не обсуждаю детали подобных вещей. Ни с кем. Но Хелен настырна.
– Что-то не помню я, – осторожно пытаюсь увильнуть я, – такого вопроса.
– Ты ведь на кого-то учишься сейчас? – спрашивает она.
– Ага, – решаю не утаивать я.
– И что за специальность?
Я на мгновение замолкаю, не желая продолжать этот разговор.
– Менеджмент.
– Серьезно? Едва ли это твоя страсть.
– Нет, это не моя страсть, – отвечаю я, надеясь, что она перестанет говорить об этом.
Она не понимает намека (или, может быть, понимает, но ей все равно) и спрашивает:
– Что будешь делать с дипломом менеджера?
Оставляя ей еще одну возможность сдать назад, я пожимаю плечами и говорю:
– А что вообще люди планируют делать с высшим образованием?
– Обычно люди идут учиться туда, куда их тянет. У них есть виды на профессию мечты.
– Ну, раз ты так говоришь, наверное, так оно и есть, – выдаю я, снова пожимая плечами. Она ничего не говорит, очевидно, решив вытянуть из меня правду клещами. Я вздыхаю. – Ну ладно. Я хочу открыть бизнес.
– Какой?
– Догадайся сама. Похоронное бюро.
Хелен не отвечает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, пытаясь прочитать ее реакцию. Она прикусывает губу и, как ни странно, выглядит так, будто вот-вот заплачет. Но вместо этого она разражается смехом.
– Ну конечно же! – восклицает она, вытирая глаза средним и указательным пальцами. –
