Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

По ее словам, все мертвые детишки, съеденные ею, имели разные оттенки вкуса, но, если судить в целом, на шкале органолептической оценки качества блюд они все занимали бы плюс-минус одну позицию.

Она говорит мне, что они все вкусные, все до единого, вплоть до последнего кусочка.

Я спрашиваю ее, пользуется ли она какими-нибудь приправами.

– Да ну, зачем мне это, – отвечает она. – Приправлять – только портить…

А потом ее тянет пооткровенничать:

– Не знаю, есть ли тут связь, но в детстве у меня был младший братик по имени Джейсон. Мне было шесть, когда его не стало. Я его и нашла. Мне он частенько снится. Думаю, именно это так… так на меня повлияло. – Она смотрит на свои руки – пальцы пребывают в суетливом движении. Я жду продолжения, но его не следует.

– А как он умер? – спрашиваю я тогда.

Она отвечает не сразу, а когда отвечает-таки – голос у нее ужасно тихий. Приходится мне напрягать слух, чтобы разобрать слова.

– У меня в детстве был ручной хорек, – бормочет она. – По кличке Самсон. Я его любила без памяти. Родители подарили его мне, когда ему было всего несколько недель, и он был моим лучшим другом. Он не был похож на большинство хорьков, которые просто бегают вокруг да около, занимаются своими делами, и им по большей части на тебя плевать. Он был как собака. Всюду за мной ходил и спал рядом каждую ночь. Я крепко прижимала его к себе и засыпала, слушая, как он сопит.

Она замолкает, и я хочу спросить ее, как хорек связан с ее покойным братом, но потом мне приходит в голову, что я, кажется, уже знаю финал этой истории.

– Однажды ночью я проснулась, а его рядом не было, – продолжает она. Я понимаю, что мне не терпится услышать все остальное. Повторюсь, младенцев я жутко не люблю, так что если хорек Хелен удавил ее братца в колыбели, то это, черт побери, и впрямь мировецкий хорек. – Я встала, огляделась, но не смогла его найти. Потом я пошла в комнату Джейсона. Да… вот там-то я его и нашла. Там и нашла. – Хелен съедает несколько таблеток, я протягиваю ей колу без сахара. – В кроватке. Самсон был в кроватке. Он… он задушил Джейсона.

Ай да зверюга.

– Но это еще не все, – говорит Хелен. – После того как он задушил его, он… он… он начал есть его. Он начал поедать лицо Джейсона.

Вот этой части рассказа я как-то не ожидал.

– К тому времени, как я пришла, от него почти ничего не осталось. От лица Джейсона, в смысле. Вся плоть была съедена, и уже проглядывал череп. Я закричала, и тогда вбежали мои родители. Потом и они стали кричать. Мою маму вырвало, а потом она упала в обморок прямо в собственную блевотину. Отец подбежал, сгреб Самсона за шкирку и с такой силой швырнул в стену, что у бедняги раскололась голова и мозги забрызгали обои.

Я вижу, что в глазах у Хелен встают слезы. Предполагается, что я должен утешить ее – я думаю, это сделал бы любой порядочный человек, – но я не порядочный человек, и я не очень хорош во всем, что касается утешений, поэтому я просто сижу и жду, пока она закончит рассказ.

– Папа поднял малютку Джейсона и стал качать на руках. Он плакал, рыдал навзрыд и взывал к Богу, чтобы он вернул моего брата. А я… знаешь, что я сделала?

Я качаю головой в ответ. Откуда мне знать.

– Я подбежала к Самсону, обняла его и зарыдала в его мех. Его кровь попала на мою пижаму, и я закричала, когда поняла, сколько там крови. Мне было наплевать на Джейсона. Или на мою мать, которая в конце концов захлебнулась в луже своей блевотины, пока мы с папой кричали и плакали: он – из-за моего брата, а я – из-за своего хорька.

Хелен делает паузу, чтобы вытереть глаза, и я достаю несколько салфеток из одного из ящиков стола. Протягиваю их ей. Она сморкается, комкает салфетку в кулаках почти с гневом – а затем говорит:

– Самсон не ведал, что натворил. Он не заслуживал смерти.

– Не заслуживал, – эхом повторяю я, искренне согласный.

– Стоит ли говорить, что после той ночи моя жизнь… круто изменилась, – добавляет Хелен.

– Не стоит, – откликаюсь я. – Оно и так понятно. – Я собираюсь спросить, не хочет ли она закурить, когда она вдруг снова откровенничает.

– Мне было тринадцать, когда мне довелось в самый первый раз попробовать то мясо на вкус. Я гуляла по лесу и нашла маленький сверток. В плетеной корзинке. Кто-то его просто бросил там. Малыш был мертв совсем недолго. – Она смотрит на меня так, будто ждет, что я велю ей заткнуться. Я молчу, и она все таким же слегка приглушенным голосом продолжает: – Я не знаю, почему мне почти сразу пришло в голову его, ну, знаешь, попробовать. Отхватить побольше… и узнать, каков он на вкус. Может, все дело в запахе. Он так вкусно пах. И я не удержалась. Начала с лица. Откусила разок, другой… ну и не успела опомниться, как обглодала голову почти до костей. Я съела так много, что меня вырвало с непривычки, но даже рвота оказалась восхитительной на вкус.

Я осознаю, что в восторге наклоняюсь вперед.

Она вытряхивает еще пару таблеток, и я даю ей свою колу. Хелен запивает их, а потом говорит:

– Я не могла перестать думать об этом. Долгое время тот случай не шел у меня из головы. Я перестала горевать о Самсоне и Джейсоне. И много стала думать о том, как пропитаться. Я через какое-то время худо-бедно сладила с бесконтрольной тягой… но забыть совсем не смогла.

– И когда тебе перепал кусок в следующий раз? – спрашиваю я с усмешкой.

– В медколледже, – отвечает она. – Я так долго ждала. Мы препарировали их на занятии, а потом, поздно ночью, я прокралась в морфологический корпус, украла одного и унесла к себе. Я съела его целиком, и тогда… – Она замолкает, хмурясь и отводя взгляд. – Именно тогда я и поняла, что со мной что-то серьезно не так.

Я приподнимаю брови.

– То есть после первого раза до тебя это не дошло?

Она пожимает плечами.

– Я молодая была. Конечно, я знала, что это немного странно, но, наверное, я никогда не признавала корреляции между тем, что сделала, и тем, что