Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

Прохор присвистнул.

— И ключ этот… он у нас? Этот блокнот?

— Нет, — я коснулся холодной каменной карты, ощущение было знакомым — как от менгира в портальной камере. — Ключ — это знание или сам человек, способный прочитать эти записи. А это всего лишь адрес и приглашение.

— Приглашение в самое сердце ничейных болот, — мрачно заметил Прохор. — Где легко заблудиться и бесследно сгинуть.

— И где можно спрятать всё что угодно, — добавил я. — Или найти ответы, которых больше нигде нет.

Резкий, пронзительный звонок разорвал тишину, звонили на второй личный телефон.

— Алло.

В трубке — дыхание, потом голос отца, он звучал сдавленно, надтреснуто, в нем дрожала тревога и что-то другое. Что-то, чего я никогда не слышал — беспомощность.

— Алексей, — произнес он, и слово будто далось ему огромным усилием. Я слышал, как он пытается взять дыхание под контроль. — Приезжай. Сейчас же. Машу похитили.

Глава 24

Машина врезалась в гравий подъездной аллеи с визгом тормозов. Я выпрыгнул ещё до полной остановки, ноги подкосились на рыхлом камне. Воздух в поместье висел тяжёлый, густой от паники, что пропитывала даже запах скошенной травы.

В дверях главного входа маячил Григорий, начальник охраны. Его каменное лицо было землистым, а руки вцепились в косяк, будто удерживали его от падения.

— Княжич… — его голос сорвался на хрип.

Я прошел мимо, не сбавляя шага, прихожая была пуста, но с верхнего этажа доносились приглушённые голоса, топот, резкий звук падающего предмета.

Дверь в кабинет была распахнута настежь, отец стоял у окна, спиной ко мне, смотря в парк. Его фигура, всегда прямая, как штык, сейчас напоминала сломанный сук, плечи обвисли, а пальцы, сжатые в белые кулаки, лежали на подоконнике.

На огромном дубовом столе царил хаос, опрокинутая чернильница растеклась синей кляксой по бумагам.

— Отец.

Он обернулся, его лицо заставило мое сердце сжаться. Пепельная кожа, глаза — два провала, пустых и глубоких. В них горела одна-единственная эмоция — абсолютная, леденящая беспомощность.

— Алексей, — его губы едва шевельнулись. — Маша…

Он не смог договорить, лишь махнул рукой в сторону лестницы.

Я бежал по лестнице перескакивая через ступеньку. Второй этаж был полон людей, горничные столпились в коридоре, одна тихо плакала в платок. Двое охранников в расстёгнутых пиджаках стояли у открытой двери в её покои, их позы кричали о растерянности.

Комната сестры всегда была оазисом порядка и света, сейчас она выглядела как после грабежа. Стул у туалетного столика лежал на боку, лёгкий флакон духов разбит, терпкий аромат розы и лаванды висел в воздухе, смешиваясь с чем-то другим — едким, металлическим запахом. Портьера у балкона колыхалась от сквозняка — стеклянная дверь на маленький балкон была распахнута.

Я подошёл к кровати, постель была смята, одеяло сползло на пол. А на белоснежной подушке, там, где должна была лежать голова Маши, покоилась она.

Одна-единственная перчатка, из тончайшей чёрной кожи, блистая дорогой выделкой. На её тыльной стороне, точно по центру, был вышит серебристой нитью, холодной и совершенной, знакомый знак. Переплетение линий — стилизованная бабочка часы, шеврон хозяев Карамышева.

— Мы всё проверили, — хриплый голос за спиной заставил меня обернуться. Григорий стоял в дверях, его глаза избегали моих. — Окна на первом этаже заперты, датчики на периметре… они не сработали, никто ничего не видел и не слышал.

Охранник рядом с ним, молодой парень, сгорбился.

— Я… я обходил восточный флигель в третьем часу, — пробормотал он. — Всё было спокойно, собаки не лаяли.

Я посмотрел на распахнутые балконные двери, потом на перчатку.

— Балкон, — сказал я. Голос прозвучал чужим, плоским.

— Решётка, княжич, — Григорий кашлянул. — … её разрезали, не сломав замок.

Я подошёл к балкону, сквозь проём дул холодный ночной ветер. Я провёл пальцами по краю стальной решётки. Срез был идеально ровным, гладким, без зазубрин, металл оплавился и застыл стеклянной плёнкой. Высокоточный термо- или энергорез, работал профессионал.

За спиной послышались шаги, отец вошёл в комнату. Он шёл медленно, будто каждое движение причиняло боль, его взгляд упал на перчатку, и он замер, казалось, он вот-вот рухнет.

— Если бы пришли за мной, — прошептал он, глаза смотрели в пустоту. — Всё это… леса, завод, долги… Но они ударили прямо в сердце.

Он поднял на меня взгляд, и в нём вспыхнула ярость, прежде чем ее поглотила пустота.

— Это твоя война, Алексей, ты полез в их гнездо и теперь они забрали мою дочь, твою сестру.

Его слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые. Я отвернулся от балкона, подошёл к столу. Среди разбросанных девичьих безделушек лежала открытая книга, закладка с вышивкой. Рядом — неоконченное письмо, почерк Маши, круглый и аккуратный.

Я взял перчатку, кожа была холодной, без намёка на тепло человеческой руки. Серебристый шеврон блестел при свете люстры, насмешливый и абсолютно чуждый.

— Они не скрываются, — сказал я, поворачивая перчатку в руках. — Показывают, что им все дозволено.

Я посмотрел на отца, потом на Григория и его людей.

— Отставить поиски в поместье, они уже далеко. Опросите всех, кто видел чужие экипажи, незнакомых торговцев, ремонтников за последнюю неделю. Любую мелочь. И закройте дом. Никто не входит, никто не выходит без моего разрешения.

Григорий выпрямился, в его позе появилась твёрдость, точка приложения воли.

— Слушаюсь, княжич.

Отец медленно опустился на край кровати, его плечи снова согнулись.

— Что теперь? — его вопрос прозвучал в пустоту.

Я сжал перчатку в кулаке.

— Теперь, — мой голос приобрёл металлическую чёткость, — мы принимаем их вызов.

— Григорий, подготовьте мой «Ястреб», и пригласите Прохора и Голованова.

— Где мать? — спросил я, когда убедился, что мы одни.

Отец вздрогнул, как от удара, и медленно повернул ко мне лицо.

— В своей комнате, плачет. У неё… обострились мигрени после всего. Врач дал успокоительное. — Он говорил монотонно, будто зачитывал рапорт о потерях.

— Она не выдержит повторения.

— Повторения? — я сделал шаг вперёд, и тень от камина легла на его согнутую фигуру.

— Лев погиб в засаде, в чужом подземелье. Машу выкрали из её собственной спальни, из-под охраны, это не второй удар, отец. Это уже война и фронт прошёл теперь через наш дом.

Он закрыл глаза, его пальцы вцепились в мрамор так, что побелели костяшки.

— Что ты предлагаешь? Бросаться в погоню? Они оставили знак… Они ждут твоей реакции. Может… может, если мы пойдём на переговоры, согласимся на их условия… Они вернут её. Леса, завод… всё это ерунда, лишь бы она была жива.

Гнев пронзил меня, но я сдержался.

— Пойти у них на поводу? — я произнёс слова медленно, вдавливая каждое в