Искатель, 2005 №5 - Виталий Калмыков

ИСКАТЕЛЬ 2005

№ 5

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Виталий КАЛМЫКОВ

ВОЛЧЬЯ КАРТЕЧЬ

детективный рассказ

Василий ВОРОН

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

фантастический рассказ

Сергей ДУЛЕВ

ОТ ЦЕРКОВНОЙ ЮДОЛИ

детективная повесть

Иван ХАУСТОВ

ТОЧКИ БИФУРКАЦИИ

фантастический рассказ

Алексей ФУРМАН

ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

фантастическая повесть

Боб ГРЕЙ

ДОСТОЙНЫЙ НАСЛЕДНИК

детективный рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Виталий КАЛМЫКОВ

ВОЛЧЬЯ КАРТЕЧЬ

детективный рассказ

МАРЬЯ Доронина в деревне Кумырке слыла бабой с крутым норовом. Туго замешенная, ладно вылепленная, она, когда еще была в девках, самым первейшим парням причулымских сел без всяких на то причин живо давала от ворот поворот. Ну чем для нее, например, был плох Семен Лузгин? Да любая девка считала за счастье пройтись с ним вечером по неширокой деревенской улице, когда почти от каждого палисадника доносился дурманящий запах цветущей черемухи и тонкий аромат весенних берез. И нечего греха таить, многие замужние молодки не торопились отвести глаза от белокурой головы Семена, его крутых, налитых мужской спелостью плеч…

А вот Марья не уважила парня. Ей исполнилось восемнадцать, когда ее мать, Василиса Марковна, как-то обреченно сказала, неловко теребя застиранный цветастый передник:

— Сколько тебя, доченька, на привязи ни держи, а время оно есть время. Принарядись, пойдешь нынче на вечерку. Многие девки вот так свое счастье находят.

Много еще чего сказала своей дочери Василиса Марковна, пока убирались они в стайках со скотом. Было это в канун дня Троицы, когда Кумырка, как и все сибирские деревни, украшала ворота и каждое крыльцо ветками молодых березок, доставала самые заветные припасы, чтобы приготовить особо вкусную еду.

На вечерку Марья надела малиновое платье с длинным рукавом — оно так шло к ее смугловатому чернобровому лицу. Глаза Марьи, неожиданно зеленые, светились мягко и покойно.

Весело было на деревенской вечерке! Девки и парни пели хороводные, луговые, сердечные и еще бог весть какие песни, плясали на утрамбованной до листвяжной твердости площадке. Гармонист Тимоха Корчагин в этот вечер превзошел самого себя. Рыжий, конопатый, похожий на мальчишку-переростка, он заставлял свою трехрядку то жалобно, надрывно стонать, то она у него без всякого перехода взрывалась разгульным, безудержным весельем.

Далеко за полночь, когда на небе стали бледнеть неяркие июньские звезды, молодежь стала расходиться по домам. Семен Лузгин взял властно Марью за локоть:

— Провожу тебя, красавица. Что-то до. этого не примечал я тебя на вечерках?

— А я на них и не была, — просто сказала Марья. — И провожать меня не надо, мой дом всего пятый отсюда.

— Пошто ж так? Или миленок уже есть?

Марья молча вырвала руку и заторопилась к своему дому. Семен немного прошел ей вслед, чтобы парни и девки видели, кого он провожает сегодня, за поворотом отстал.

А утром по Кумырке поползла грязная сплетня. Суть ее сводилась к тому, что Семен Лузгин, провожая дочку Василисы Марковны с самыми чистыми помыслами, был совершенно ошеломлен, когда Марья у своей избы бросилась ему на шею и, жарко шепча бесстыжие слова, затащила в стайку с прошлогодним сеном.

Василиса Марковна вернулась утром от общественного колодца вся в слезах и с полупустыми ведрами. Марья в это время примеряла перед зеркалом кофту из ангорской шерсти, купленную год назад покойным отцом на базаре в Ачинске. Отец ее был охотником-промысловиком и погиб в тайге во время страшного урагана — его придавил упавший кедр. Нашли отца случайно на третий день; друзья хотели положить в могилу и ружье, да Василиса Марковна воспротивилась, оставила видавший виды пятизарядный «Ланкастер» с серебряной насечкой на замке как память о муже.

— Прихорашиваешься, сучка, — грохнув ведрами, закричала на дочку Василиса Марковна. — Рада, что выпустили тебя на волю, в разгул ударилась, материнские седины стала позорить?!

Крупная в кости, Василиса Марковна влепила дочери крепкую пощечину и побежала в боковушку, давясь горькими рыданиями. Марья, ошеломленная и пристыженная, судорожно комкала в руках отцовский подарок. Левая щека у нее полыхала.

Не было у Дорониных в этот день праздничного обеда по случаю Троицы. Мать не выходила из боковушки, а дочь до сумерек пролежала в малиннике под окном. Только к вечеру, когда хлопоты по хозяйству вновь сблизили мать и дочь, уразумела Марья, почему в их дом пришла ссора. Не стала она оправдываться перед матерью. За ужином только ласково погладила ее седые пряди, а вечером, вновь надев малиновое платье, ушла в амбар, где хранилось охотничье снаряжение отца. Там с гвоздя сняла Марья ружье, обтерла его от годичной пыли, заложила в магазинную коробку четыре патрона, а пятый загнала в ствол. В патронах плотно лежала волчья картечь.

…Веселье на сельской вечерке было в полном разгаре, на нее собралось больше, чем всегда, молодежи — ведь праздник же! — когда все с удивлением увидели девушку с ружьем, медленно подходившую к танцующим. Гармонист Тимоха от неожиданности сбился с такта, и трехрядка, взвизгнув, замолкла.

— Есть здесь Семен Лузгин? — прозвенел в наступившей тишине голос Марьи Дорониной.

— Здесь я, а что случилось? — поднялся с бревна Лузгин.

— Так вот, — снова зазвенел голос Марьи, — беру Бога и людей в свидетели, а ты, Семен, повтори, как я на тебя вчера ночью вешалась и в сеновал заманила, как ты миловался со мной.

В тишине лязгнул затвор ружья.

— Да что ты, Марья, — глухо заговорил Семен, — бабы невесть что плетут…

— Не юли! — крикнула Марья. — Ты не мне, людям говори.

Семен повернулся к толпе парней и девчат:

— Напраслину возводят… чиста девка… вот как перед Богом.

Сзади раздался выстрел. Семен Лузгин упал на колени. Кто-то из девок дико взвизгнул:

— Уби-и-ла!

— Не нужна мне его кровь. — Голос у Марьи был спокойный и умиротворенный. — Но так считаю: коли напаскудил человек, пусть за это ответ держит. Возьми, Семен, на память, — Марья швырнула целый патрон Лузгину, — в нем каждая картечина отцову метку имеет, букву «Д», чтобы знали, что стрелял Доронин. Бери