Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов
Я распахнул массивные створки, пахнуло сухим деревом и залежалой пылью.
Внутри, на единственной полке, лежал один-единственный предмет. Толстый кожаный блокнот, темный от времени, металлические застежки поблескивали тускло.
Я выхватил его, прижал к груди.
— Алексей! — орал Голованов, тряся планшетом в руках. Экран показывал схему — энергетические потоки, уходящих вглубь. — Есть Аварийный выход!
Он показывал на глухую, на первый взгляд, стену с аркой, заваленную обломками стеллажа. На схеме из этой точки расходились тонкие, едва заметные линии.
— Прохор! К арке! — закричал я, отступая от шкафа и ведя огонь на ходу, прикрывая ученого.
Прохор кинул кристалл как гранату в сторону главного входа. Оглушительный грохот, крики, мы рванули к указанной стене.
Голованов, задыхаясь, упирался руками в камень вокруг арки, ища скрытый механизм.
— Должен быть… здесь!
Я оттолкнул его, прицелился пистолетом в центр орнамента над аркой и выстрелил. Пуля ударила в камень. Раздался сухой щелчок. Каменная кладка внутри арки дрогнула, повернулась на скрытых петлях, открывая узкий, темный проход, уходящий вбок.
— Вперед! — толкнул я Голованова в проем. Прохор, пятясь, дал последний выстрел и нырнул следом.
Я бросил взгляд на гибнущую лабораторию, кристаллические блоки лопались, извергая сгустки дикой энергии, пол трескался, открывая сияющие бездны. Последним прыжком я кинулся в темноту прохода, каменная дверь захлопнулась за спиной, отсекая рев, грохот и багровый свет апокалипсиса.
Темнота прохода сменилась мягким, тусклым свечением, мы вывалились в небольшую круглую камеру.
В центре, на низком каменном постаменте, возвышался столб. Менгир. Но какой… Черный камень мерцал изнутри, как будто в его глубине горел холодный фиолетовый огонь. Его поверхность была идеально гладкой, испещренной тончайшими, словно нарисованными серебром, линиями, искусное творение рук, а не природы.
Воздух вокруг него дрожал — свиток пространства, свернутый вокруг черного сердца, закрытые врата.
Голованов, опираясь на колено, тяжело дышал. Его взгляд скользнул по мерцающему камню, по дрожащему воздуху.
— Это… не выход, — он выдохнул слова с трудом. — Это дверь, в связанное подземелье. Куда — карт нет, но оставаться здесь — верная смерть, мы сгорим заживо.
За спиной, сквозь толщу камня, донесся глухой, нарастающий гул. Потом — оглушительный грохот, потолок камеры вздрогнул, с него посыпалась пыль и мелкие камешки, цепная реакция началась.
Я подошел к менгиру, его пульсация призывно билась в такт с висками. Я вытащил из внутреннего кармана кристалл-концентратор, добытый еще в родовом подземелье. Без раздумий, движимый чистым импульсом, швырнул его в центр дрожащего поля.
Кристалл исчез, растворившись в искажении, менгир ответил.
Внутренний свет вспыхнул ярко-синим, дрожащий воздух схлопнулся, сжался, превратился в идеально ровную, зеркальную пленку. Она висела в метре от черного камня, отражая наши измазанные, изумленные лица, за ней клубился туман неизвестности.
Потолок треснул с сухим скрежетом, сверху посыпались крупные обломки.
— Будь что будет! — мой голос прорвал грохот. — Вперёд!
Я схватил Голованова за плечо, толкнул к светящемуся зеркалу. Прохор, прикрываясь спиной, рванул следом, мы прыгнули.
Давление на все тело, будто проходишь сквозь толстый слой воды. Свет мерк, растворяется в серой мгле, потом — толчок, чувство, будто земля уходит из-под ног, а потом возвращается.
Мы рухнули на сырую, покрытую мхом землю, воздух пах влагой, гниющими листьями и знакомой, едкой пыльцой подземных цветов, я поднял голову.
Пещера, низкий свод, поросший биолюминесцентным мхом. Стелются знакомые синие кристаллы-свечки, слышно журчание ручья. Позади нас, в нише, лежал обычный, темный валун, следы мерцания на нем угасали, становились невидимыми.
— Знакомые края, — прохрипел Прохор, отплевываясь. — Похоже на восточный рукав, только… глубже.
Я встал, прислушался к ручью, осмотрел тип натеков на стенах.
— Это северо-запад, выход к поверхности — по течению, потом через «Грибной зал».
Мы шли молча, экономя силы, никаких сюрпризов, знакомые тропы, знакомые повороты. Ощущение дежавю, смешанное с глубочайшей усталостью. Через час бледный свет забрезжил впереди, мы выползли из расщелины у подножия поросшего соснами холма.
Ночной молочный туман стелился по земле, заволакивая деревьев. Влажный холод проникал под одежду. Вдалеке, с болота, доносилось размеренное, убаюкивающее кваканье лягушек, запах торфа и прелой осоки. Мещера, в сотнях верст от Москвы.
Мы брели по проселочной дороге до рассвета, пока не вышли к глухой деревушке — десятку изб по краям огромного болота. Прохор, еле волоча ноги, подошел к крайней избе, постучал в ставню особым ритмом: три быстро, два медленно. Через время дверь скрипнула, высунулось усатое, сонное лицо. Увидев жетон охотника, мужик кивнул, исчез и через полчаса выгнал из сарая старый, но крепкий и ухоженный экипаж.
Дорога домой заняла два дня. Мы въехали во двор своего дома на рассвете, никаких следов слежки, взломанных замков.
Мы молча разошлись, я стоял под ледяным душем, пока вода не стала прозрачной. Надел чистое, прошел в кухню. Прохор уже поставил чайник. Голованов сидел за столом, чистил свои очки тряпкой, его взгляд был остекленевшим от усталости.
На стол, между нами, я положил кожаный блокнот. Он лежал там, тяжелый, молчаливый, с поблескивающими застежками. Никто не протянул к нему руку, мы пили чай, смотрели на него. Ожидание неизвестности и тайны давило на плечи.
Голованов не выдержал первым, он осторожно, кончиками пальцев, потянул блокнот к себе.
— Триста лет в законсервированной лаборатории… Материал должен рассыпаться, но посмотрите — кожа упругая, застежки блестят, консервирующее поле, вплетённое в саму структуру.
Он нажал на застежки, раздался тихий и немного мелодичный щелчок.
Мы замерли, ни взрыва, ни вспышки света, только запах — сухой, пыльный, с лёгкой горчинкой старой краски.
На первой странице, выведенное чётким, энергичным почерком, стояло:
«Лабораторные записи. Проект "Перерождение". Доступно лишь тем, кто познал язык камня и течения подземных рек. Я. Б.»
Голованов с благоговением перелистнул несколько страниц. Мелькали схемы причудливых аппаратов, расчёты на полях, формулы, смешивающие алхимию и геометрию, п потом он остановился.
В центре разворота была вклеена карта — тончайшая пластина из темного, полупрозрачного камня, похожего на сланец. На неё было нанесено стилизованное изображение. Узнавались очертания северо-запада Империи: Финский залив, Ладога, но в самом центре, в районе сплошных болот и озёр, куда не вели даже воеводские дороги, горела маленькая, аккуратная точка. Рядом руной, похожей на песочные часы — руна Воды, было выведено: «Убежище, ключ от Врат».
— «Нептуново общество»… — прошептал Голованов, водя пальцем над картой. — Слухи ходили… Кружок Брюса, его ближайшие ученики, друзья, изучавшие не зарубежную магию, а магию места… стихий, планетных линий… Это место их встреч, их
