Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

лопухи, репей, какие‑то жесткие стебли в человеческий рост. Сюда никто не лез без нужды. А если кто и рисковал, то возвращался весь в волдырях и репейнике. Для меня же это было только плюсом.

Я осторожно раздвинул крапиву краем рубахи, и, схлопотав пару чувствительных ожогов, протиснулся внутрь. В глубине прохода было просторно. Сорняков здесь почти не было, только глубокие черные тени и сырая земля. Здесь можно было без особых опасений встать в полный рост, не боясь быть замеченным снаружи, а еще вытянуть руки — и при этом не задеть ни амбар, ни забор.

И главное — здесь, у самого основания стены, находился тот самый потайной лаз: провал между досками и землей, заваленный сейчас для маскировки сухой травой и мусором.

Место было почти идеальным для того, что мне нужно. В стороне от прогулочной площадки, просторное, с естественной завесой из сорняков. Со стороны улицы ограда была каменной. Вкупе с толстыми балками амбара она создавала отличный каркас для удержания поля Тихого колокола.

— Сердце, — вполголоса произнес я, словно пробуя слово на вкус. — Краеугольный камень, на котором я начну строить мою подпольную империю.

Я достал сферу.

Поле вокруг уже заметно дрожало, артефакт работал. Но пока волна была голой, без привязки к месту. Ее следовало связать с конкретной геометрией: чтобы усилить действие.

Я присел, уперевшись спиной в камень ограды, и дал себе несколько секунд, чтобы настроиться. Потом снова приоткрыл слабый канал к приютской сети: коротко, ненавязчиво. Чуть‑чуть усилил внутренний ход артефакта — ровно настолько, чтобы он смог нащупать ближайшие ориентиры: камень стены, древесину амбара, сырую землю под ногами.

— Слушай внимательно, — мысленно обратился я к сфере. — Вот здесь — твоя чаша, твое место. Запомни.

Связка легла удивительно легко: дерево, камень и земля тут были давно пропитаны острым ощущением безнадеги. Амбар почти не использовали, здесь не ругались, не молились, не били — лишь время от времени прятались самые забитые. Сырая, угрюмая тоска этого места сама просилась в резонанс. Тихий колокол только подхватил ее, уплотнил и сделал осознанной.

Поднявшись на ноги, я нашел в стене амбара трещину между двумя потемневшими досками. Пара движений — и сфера, чуть сжавшись, вошла внутрь, плотно засев в глубине. Снаружи — лишь темная щель. Внутри — беззвучный тревожащий колокол.

Я еще раз сбросил фильтры и проверил действие артефакта, но на этот раз, превозмогая давление и тревожность вперемешку со смертельной тоской, вышел за невидимую границу — и почти сразу мне стало легче. Контраст был настолько явным, что даже человек без малейшей магической чувствительности спокойно его уловил бы.

— Неплохо, — довольно прошептал я. — Весьма неплохо.

Теперь оставалось самое важное: сделать так, чтобы мои люди могли свободно заходить внутрь этой сферы и безбоязненно оставаться внутри.

Много времени на это не ушло. Четыре колечка-оберега из медной проволоки — одно сделал про запас — я смастерил довольно быстро. Простейшая руна изоляции при помощи острого гвоздя легко легла на медь. Закрепил я все это дело несложной магической формулой и каплей собственной крови. Через три четверти часа кольца-обереги были готовы. Делал я их на глаз. Но при желании любое из них можно было подогнать под размер пальца будущего владельца.

Суть работы этих артефактов строилась на простейших принципах резонанса. Кольцо, активированное кровью создателя, работало как эфирный диэлектрик. Оно создавало вокруг носителя тончайший контур, который резонировал с основным полем Тихого Колокола и заставлял губительные вибрации огибать носителя, не затрагивая его психику. А моя кровь служила уникальным ключом доступа, сигнализирующим артефакту, что к нему приближается свой человек.

Испытав действие кольца на себе и вполне удовлетворенный результатом, я без особых приключений добрался до своей койки и сразу же провалился в глубокий сон.

***

Утро началось с раздражающего звона приютского колокола. Я проснулся с глухой болью в висках. От ночной работы с сетью и Тихим колоколом голова ныла так, словно по ней сутки стучали деревянным молотком. Вокруг уже шуршали, сопели, застилали кровати. Семена нигде не было видно, и это был единственный момент, который действительно радовал в это хмурое утро.

После молитвы и скудного завтрака я, для отвода глаз, немного посидел в общем зале, чтоб не вызвать подозрений излишней поспешностью. А потом поплелся во двор. Для посторонних — просто забитый щенок, которому хочется спрятаться подальше от чужих глаз. На самом же деле мне нужно было проверить работу артефакта. Но для начала следовало дождаться остальных на нашем привычном месте. Во время завтрака мы сидели порознь, чтобы не привлекать к нашей компании особого внимания.

Я свернул за сарай — и замер.

На моем месте, привалившись спиной к стене, сидел Кирпич.

Лицо землисто-серое, осунувшееся, губы сжаты в тонкую нитку. Глаза, обычно наглые и тяжелые, сейчас были мутными, с желтоватым налетом усталости. Несмотря на прохладное утро, пот крупными каплями выступил на лбу.

Правое плечо Кирпича было перетянуто какой-то тряпкой. Она засохла, потемнела от крови, местами даже почернела. По краю уже проступали свежие, влажные пятна.

Он поднял голову, увидел меня и даже не попытался изобразить свою обычную ухмылку.

— Лис… — голос у него был хриплый, сдавленный. — Дело есть.

Я сразу почувствовал — от него тянет болью, как от раскаленной печи. И не только обычной, физической. Эфир вокруг него был рваный, мутный, с островками застоявшейся вони. Если срочно ничего не предпринять, человек с такой аурой долго не протянет.

— Давно тут сидишь? — тихо спросил я, сразу переходя на деловой тон.

— Часа четыре. Внутрь идти пока нельзя — спалят. Поможешь? — И он с надеждой посмотрел на меня.

— Что произошло? И самое главное — как давно?

— Плечо слегка поранил, — уклончиво ответил он. — Часов десять назад.

— Слишком хреново выглядишь для легкого ранения. Показывай, что у тебя там.

Он хотел было что-то грубо ответить, но вовремя осекся и послушно подцепил края окровавленной тряпки здоровой рукой. Грязная материя прилипла к коже и никак не хотела отходить. Когда Кирпич дернул чуть сильнее, то внезапно еще больше побледнел, и болезненно сжал зубы.

— Стой. — Я подался вперед. — Давай я.

Кирпич обреченно кивнул и привалился к стене.

Очень осторожно я начал отлеплять ткань от кожи, помогая себе пальцами. Подсохшая кровавая корка хрустела, как старая смола. В нос тут же ударил запах — густой, сладковато-приторный, знакомый до отвращения.

Запах начинающейся гнилостной инфекции.

Когда