Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп

Лео, я твой отец…

* * *

Пулей вылетев из дома, я понимаю, что мне требуется еще несколько минут, чтобы принять, что я оказался в жизни отца. «Черт, все что угодно, только не это!» – в панике думаю я. Знать, каким был отец в моем возрасте, мне хочется в последнюю очередь. Нас с ним и так мало что связывает… Вот это настоящий хардкор.

Я иду по городским тротуарам, пытаясь не привлекать внимания, и убеждаю себя, что это, возможно, мой шанс. Вдруг еще не поздно завоевать мамино сердце и отбить ее у красавчика Эммануэля Леблана? Черт, это тоже хардкор: флиртовать с собственной матерью, чтобы та согласилась пойти со мной на школьный праздник.

Вспоминаю, что отец сказал вчера. Они ходили в кино. На фильм про танцоров.

Может, с этого и стоит начать…

По пути я встречаю нескольких парней в мешковатых спортивках, в банданах, с толстыми цепями на шеях или в куртках с леопардовым принтом. Прически у них просто невообразимые: грандиозная химическая завивка или стрижка маллет. Ах, восьмидесятые…

Оказавшись в лицее, я сразу же понимаю, как устроен двор. Он стал для меня родной вселенной. В дальнем углу – Джессика Стейн в окружении таких же крутых девчонок. Капюсин Шошуан и Виктуар Деласаль в джинсовках и черных легинсах над чем-то хихикают. Чуть в стороне, буквально в нескольких метрах, – мужская версия этой компании: банда Марка-Оливье Кастена. Бунтари.

Все трое – сам Марко, Тони и Этьен – вальяжно прислонились к стене, согнув одно колено, и курят сигарету за сигаретой, с презрением разглядывая окружающих. Время от времени Тони украдкой посматривает на Этьена. Его глаза полны злобы и обиды, желания и тоски.

В противоположном конце двора территория гиков и лузеров. В 1988 году очкастых фанатов информатики еще ни во что не ставят. Мне хочется подойти к ним, похлопать по плечу и сказать: «Не бойтесь, ваше время придет». Рядом я замечаю одинокого Даниэля Маркюзо. Он выглядит потерянным, погруженным в свои чувства. В руках у него неизменный фотоаппарат.

Чуть ближе к школе, прямо у пока что закрытых дверей столовой стоит Элиз Броссолетт, которая наблюдает за Даниэлем и, кажется, не решается к нему подойти. Тот опускает глаза, видимо, притворяясь, что ничего не заметил. Эту парочку ждет длинный путь…

Так же в стороне, у уличной спортивной площадки, собралась группа спортсменов. Их немного – три-четыре человека, – все в футболках или баскетбольных майках. Узнаю в этой компании безупречное лицо Эммануэля Леблана. Он стоит, заложив руки за голову, и поворачивает таз вправо-влево, словно разминается.

Каждая из этих групп ненавидит другую. Бунтари ненавидят спортсменов, которые презирают гиков. Таков закон природы. Непреложный и вечный, как закон саванны или что-то в этом роде. Нельзя заставить льва и обезьяну дружить. Вот так.

Хоть я не до конца понимаю, каким зверем выпало стать мне.

В центре двора, между этими полюсами, толпится большинство учеников: те, у кого нет отличительных признаков, те, кто не считаются ни крутыми, ни неудачниками, те, кто смешиваются с толпой в надежде остаться незамеченными, те, кто живут день за днем, не поднимая лишнего шума. Они все одеты по моде 1988 года, и прически у них соответствующие. У некоторых на руках фенечки. Эти же ребята носят значки «Не лезь к моему корешу» и «Мы – это мир». И футболки с Робокопом. Вот она – безликая масса тех, кто терпеливо ждут, чтобы все это просто закончилось.

В этой толпе я и скрываюсь – не хочу обращать на себя внимание – и вдруг замечаю знакомое лицо: правильное, утонченное, нежное.

Мама о чем-то болтает с подружкой. Обе девушки прислонились к стене у окна и, кажется, очень увлечены беседой.

Все-таки очень необычно видеть маму такой. Здесь, в мире, где меня, Лео, еще не существует. Мама ведет себя расковано, время от времени она усмехается, заправляя длинные волосы за ухо. Я робким шагом приближаюсь к ней, не говоря ни слова, оставаясь незаметным.

В это мгновение мир вокруг меня завихряется водоворотом движений и цветов. Все лица учеников сливаются в один бесконечный поток. Я больше ничего не вижу. Словно от мамы меня отделяют не несколько метров, а целый пространственно-временной барьер.

Есть только она.

И я.

И судьба.

* * *

Вытащив металлическую коробочку из-под матраса Даниэля Маркюзо, я сел кровать проверять содержимое. Небольшая настольная лампа по-прежнему освещала комнату тусклым светом. Пахло там как-то странно: смесью пороха и пыли. Было неясно: то ли все взорвется с секунды на секунду, то ли простоит неподвижно еще целую вечность.

«Это все мое воображение», – подумал я, поднимая металлическую крышку. Я держал в руках ту самую коробочку из-под бретонского печенья, которую и представлял. Даже этикетка «Фотографии» осталась прежней.

Внутри множество черно-белых снимков. Я мгновенно понимаю, где они были сделаны: в школе, у озера, на улицах Вальми в 1988 году. Пролистываю фотографии: подростки группами и поодиночке. Кто-то сфотографирован со спины, видимо, тайком. Кто-то занимается спортом, играет в теннис или футбол. Именно такие фотографии я видел в школьном альбоме. Нашелся и целый раздел, посвященный Джессике Стейн. Я назвал эти снимки «фотографиями извращенца» Даниэля Маркюзо. На кадрах, сделанных явно исподтишка, жертва представала в самой разной обстановке: на улице, в школе, тенью в окне своей комнаты…

Под первой стопкой я нашел еще несколько фотографий в небольшом конверте. Я сразу понял: это то, что мне нужно. Открыв конверт, я достал первый снимок. Очертания деревьев, свет и тень. Сосновый бор у озера. А посередине долговязые силуэты Тони и Этьена.

Я листал фотографии, пока не дошел до снимков со школьного праздника. «Я болел», – сказал Даниэль. Болел он, ага, конечно!

Всего я насчитал около десяти фотографий, сделанных в спортивном зале, который по такому случаю преобразили в большой танцпол. Ученики в вечерних нарядах, платья и блестки. Я тут же нахожу Джессику. Сияющую, улыбающуюся, неимоверно радостную и красивую.

На снимке она танцует в отсветах диско-шара, прижавшись к Марку-Оливье Кастену. На больших часах в спортзале двадцать один сорок три.

Сложив все фотографии обратно в конверт, я спрятал их под футболку. Вернулся к окну и негромко свистнул Арески:

– Пс-с! Эй, я спускаюсь!

– Хорошо…

Я увидел, как Арески разворачивает кресло, чтобы видеть фасад дома. Лицо его приняло внимательное и обеспокоенное выражение. Съезжая по водосточной трубе, я животом чувствовал фотографии Даниэля Маркюзо. Чувствовал, как бумажный