Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп

– Ну да. Только в четверг и в воскресенье вечером. Садись, я принесу тебе попить. Что предпочитаешь?

Я раздумываю несколько секунд, а затем, возможно, слишком восторженно выдаю:

– Pschitt! «Pschitt – отдых и прохладительные напитки», – вспоминаю я рекламную наклейку на двери бара.

Еле сдержав озорной смех, мама уходит внутрь заведения. Становится за прилавок и надевает полиэтиленовый фартук. Я пристально вглядываюсь в глубину зала, туда, где стоят диванчики. Вдруг увижу там всю компанию Джессики Стейн и Марка-Оливье Кастена. Но нет. В баре пусто, если не считать троих байкеров, попивающих пиво за стойкой.

Мама выносит бутылку и стакан, наполненный искрящейся жидкостью.

– Прошу вас, месье!

Поблагодарив ее, я спрашиваю, не хочет ли она посидеть со мной пару минут перед работой. Мама бросает нерешительные взгляды вправо и влево, внимательно смотрит мне в глаза и улыбается.

– Ладно, но только пару минут.

Одним движением она приставляет к моему столику стул и молча сидится. Глядя на ямочку на маминой щеке, я понимаю, что сам должен начать беседу. И принимаюсь болтать обо всем и ни о чем. О погоде («Еще один прекрасный солнечный день!»), о школьной жизни («Поскорей бы каникулы!»), о восьмидесятых («Просто обожаю Pschitt»)…

А затем разговор почти что естественным образом заходит о жизни вообще, о планах, о родителях.

– Ты своих хорошо понимаешь? – спрашивает мама.

– Да… Ну то есть, наверное, – ничуть не смутившись, отвечаю я. – По крайней мере мне кажется, что каждый день я узнаю их чуть лучше.

– Хм-м… Я вот даже и не знаю. Так странно. Иногда мы с ними как будто бы суперблизки, понимаешь? А иногда я смотрю на них и вижу перед собой двух незнакомцев, которых в мою жизнь забросила чистая случайность. Как будто у нас нет ничего общего, но с этим нужно смириться. Знаю, это очень странно…

На последних словах мама усмехается. Я не решаюсь сказать ей, что полностью понимаю все, что она чувствует. Что жизнь – словно лотерея, и что отмеренные нам крохи свободы нужны для того, чтобы как можно лучше распорядиться выпавшим жребием. Финансовым положением. Воспитанием. Телом, которое более или менее соответствует современным канонам красоты. И двумя родителями, которых не понимаем мы, которые никогда не поймут нас и с которыми придется считаться всю жизнь.

– После школы я уеду.

Мама смотрит на меня. Она произнесла эту фразу совершенно спокойным, совершенно уверенным тоном. Из ее уст это прозвучало скорее как научный факт, а не мнение или замысел.

– Отправлюсь в Париж.

Я сейчас в более выгодной позиции, потому что знаю, что этого не произойдет. После школы мама год проучится в университете Клермон-Ферран. Потом завалит экзамены и начнет подрабатывать в библиотеке Вальми. Но конечно, я ей ничего об этом не рассказываю.

– И чем займешься? – спрашиваю я.

– Не знаю. Наверное, буду учиться. Или работать. В целом мне все равно. Прежде всего мне хочется путешествовать, открывать мир, веселиться. Наслаждаться молодостью. А еще я всегда мечтала стать писателем. Знаю, звучит глупо. Но я бы хотела попробовать. Писать романы. Почему бы и нет?

Я молча киваю. Прокручиваю в голове сценарии наших никчемных жизней, и это, признаюсь, нагоняет тоску. Я пытаюсь утешиться, подобрать нужные слова, но тщетно.

Наверное, некоторые вещи ранят слишком сильно, чтобы их можно было выразить.

* * *

На часах почти шесть, когда я отставляю пустую бутылку из-под Pschitt на железный столик. Мама смотрит на меня, все так же улыбаясь. Из-за бара доносится песня группы Depeche Mode «Just Can't Get Enough», которую крутят по радио.

– Я встречу тебя после работы, ладно? – спрашиваю я, не сводя с мамы глаз.

– Э-э, хорошо…

Мама явно удивлена.

– Я где-то в десять заканчиваю, – добавляет она.

– Договорились. До встречи!

Затем я встаю и ухожу. Пересекаю бульвар Вильмен, прохожу мимо кинотеатра, сворачиваю к скверу Денуэтт. День клонится к концу, вечереет, но лето никуда не делось и по-прежнему заливает улицы ослепительным светом. Неотступная жара то и дело накатывается волнами.

Мне нужно как-то убить три часа. Не раздумывая, я отправляюсь в минимаркет месье Сильвестра. В дальнем углу магазина есть небольшая полка с канцелярией. Я беру красивый блокнот в коричневой кожаной обложке и перьевую ручку с большим колпачком и звездочками на корпусе. Потом подхожу к прилавку, чтобы заплатить.

– Ну, что нового под солнцем? – спрашивает месье Сильвестр.

Я, как обычно, быстро свожу разговор на нет, протягиваю купюру в сто франков и выхожу из магазина, чтобы, свернув налево и пройдя несколько сотен метров, вернуться в сквер Денуэтт. «Прости, пап, денег я тебе не верну. Но это ради благого дела!»

Толкаю калитку со скрипучей пружиной и сажусь на первую попавшуюся скамейку. Мне снова вспоминаются вчерашние события. Проводив Арески, я еще несколько минут блуждал по улицам Вальми. Было темно и довольно прохладно, но мне не хотелось сразу возвращаться домой. По венам еще тек адреналин. Смесь страха и восторга, тревоги и изумления. Словно планета – или мое сердце – вот-вот перестанут вращаться или биться. Словно моя жизнь достигла своей кульминации. Своего пика.

Сидя на скамейке, я замечаю двух детей, которые резвятся на качелях под рассеянным взглядом матери. Она смотрит то на игровую площадку, то в журнал, раскрытый на коленях. Вид у нее усталый. Я открываю только что купленный блокнот в кожаной обложке, снимаю с ручки колпачок и твердым почерком вывожу: «Лоран Белами, 16 июня 1988».

Я ненадолго замираю в нерешительности. Ровно на столько, чтобы увидеть, как кончается день, как садится солнце. Как молодая мать встает, хлопает в ладоши и подзывает детей. Чтобы увидеть, как все трое уходят, и почувствовать, как на землю опускается вечерняя свежесть. Это минуты отдыха, почти минуты благодати. Несколько часов из 1988 года, несколько мимолетных мгновений, наш со вселенной секрет. Я вспоминаю лица, мелькавшие передо мной на этой неделе: Даниэль Маркюзо, Валентин, Джессика Стейн, Арески, Этьен Перно, Капюсин Шошуан, Белинда. Мамино лицо, сияющее молодостью и верой в лучшее. Все смешивается и переплетается, словно моя жизнь так или иначе связана с жизнями остальных людей.

Вот кто мы такие: затерянные в пространстве и времени, рассыпанные по миру, как фарфоровые осколки, перепутанные жизни, частички радости и страдания, надежды и грусти, которые изо всех сил цепляются за свое настоящее, прошлое и будущее, кое-как пытаясь найти во всем этом смысл и обрести хоть немного свободы.

Когда я выныриваю из своих размышлений, на часах уже двадцать один сорок семь. Погрузившись в себя, я просидел здесь больше двух часов.