Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич
Мази, отвары, растирки, упражнения — все это понемногу работало. Маленькая, тихая алхимия, незаметная для тех, кто привык к громким заклятиям.
Но сегодня мне нужна была другая наука. Та, что работала не с телом, а с эфиром.
После молитвы и завтрака меня снова отправили в канцелярию. Писарь даже не взглянул в мою сторону. Просто указал на стопку бумаг и буркнул:
— Эти — переписать. Эти — в опись. Только без самодеятельности, понял?
— Как скажете, — ответил я и сел за работу.
Перо в руке скрипело по серой бумаге, чернила пахли железом и дубовой корой. Но мысли мои крутились вокруг другого.
Я ждал, когда писарь уйдет.
Фрося вчера с негодованием обмолвилась, что каждый день у него был свой особый ритуал: ближе к полудню он шел на кухню за дополнительной кружкой кваса и куском хлеба якобы для поддержания сил. Вчера на это ушло минут десять. Не так уж и много, но мне должно хватить.
Сегодня он начал ерзать раньше обычного — то ли квас вчера был слабее, то ли отчеты — скучнее. Наконец, отложил перо, крякнул и встал из-за стола.
— Не тронь тут ничего, — хмуро пробурчал он.
И ушел.
Дверь за ним закрылась. В коридоре послышались размеренные шаги, удаляющиеся в сторону кухни.
Время пошло.
Я спокойно отложил перо, поднялся и направился к стене с иконами.
Киот висел высоко. Перед ним — подставка для свечей. Вчера я уже прислонялся сюда из-за мнимого недомогания, прощупывая эфир под полом. Сегодня мне нужно было сделать то же самое — но с небольшим добавлением.
Я оперся ладонями о подставку, как будто хотел перекреститься. Для вида наклонился — мало ли кто зайдет. А другой рукой быстро вынул из рукава тонкую медную проволоку.
Я изготовил ее вчера поздно вечером. Выпрямил, очистил от патины, нанес ногтем крошечные, почти невидимые насечки‑руны, вдавил в них угольные дорожки. Это были, конечно, не полноценные формулы. Скорее, указатели: «сюда», «туда», «меньше», «больше». Простейший резистор и разветвитель.
Я не собирался встраиваться напрямую в узел. Я лишь хотел сделать то, что делал уже множество раз, правда, в лаборатории и под жестким контролем: повесить на готовый контур еще один, паразитный, виток. Так я смогу гораздо легче и незаметнее извлекать эфир.
Внизу, у самого плинтуса, виднелась маленькая трещина в доске. Вчера я приметил ее, когда задержался возле икон.
Я быстро просунул туда один конец проволоки, другой протянул вдоль края подставки к основанию киота и прижал его по всей длине кусочками воска от свечного огарка, который позаимствовал здесь же. На конце оставил маленькую петлю — контактную точку.
Внизу, под полом, проволочка уже касалась поля основного контура. Не узла, нет — это было бы слишком смело. Всего лишь одного из питающих каналов, в котором эфир перетекал, как кровь по вене.
Я на секунду замер, задержав дыхание.
Контакт.
Тоненькая вибрация прошла по проволоке, щекоча пальцы. Как если бы к моей коже прикоснулись колеблющейся струной. Я тихо выдохнул, отпустил.
Теперь у меня было то, чего не было ни у одного ребенка в приюте: своя устойчивая дистанционная подпитка.
Внешне здесь почти ничего не изменилось. Но на деле у меня появился канал, по которому я мог снимать показания с узла и — при необходимости — чуть‑чуть уводить энергию в сторону.
Я вернулся к столу ровно в тот момент, когда в коридоре послышались шаги писаря. Сел, взял перо. Чернила еще не успели высохнуть на кончике — выглядело так, словно я и не вставал.
— Че сидишь, как истукан? — недовольно буркнул писарь. — Работай.
Это была одна из его дежурных фраз, к которым я уже начал привыкать. Поэтому, не обратив на нее особого внимания, я продолжил скрипеть пером.
Часть меня действительно писала. Другая часть считала.
Узел под иконой был, по сути, миниатюрным, очень стабильным реактором старого типа: реликвия, кристалл, освященный оберег. Неважно, как его называли, суть была одна. Он держал на себе часть нагрузки приютской сети, сглаживая пики. Если отсюда снимать по капле, система этого даже не заметит. Если же зачерпнуть целое ведро — рванет так, что почуют даже в епархии.
Мне же для того, что я задумал, требовалось меньше капли.
После обеда, когда меня снова оставили в канцелярию, я взял с собой одну вещь.
Маленький, неприметный кусочек угля.
Не тот, что Тим приносил из кучи шлака, а особый: плотный, без песка, почти черный камень, который я стащил из ящика возле кухни. Такой уголь лучше держал эфир. Почти, как дешевый кристалл.
Я завернул его в бумажный огрызок и положил на край стола под стопку старых ведомостей. А затем осторожно протянул от него к себе тоненький ус эфира. Далее усилием воли протянул еще одну паутинку эфира к той самой медной петле у подставки с иконами.
Получилась замкнутая цепь: узел — проволока — уголь — я — и обратно по той же дорожке снова в узел. Без меня эта цепь была бы мертва. С моим участием начинала жить.
Я легонько коснулся сети, как музыкант касается струны, настраивая звук.
Эфир в узле дрогнул. Совсем чуть‑чуть.
Я не тянул его в свою сторону. Я лишь позволил узлу «дышать» через мой уголь. Незаметно прикоснувшись к нему, я почувствовал, как тот едва заметно потеплел.
Вот он, прототип.
Не реактор, конечно. Не кристаллоэфирный гигант, который я строил в Академии. Но принцип тот же: источник — проводники — рабочее тело. Разница лишь в том, что я ничего не создавал. Я встраивался в уже существующую систему.
В течение оставшегося рабочего времени я аккуратно накачивал уголь: позволял пройти через него чуть большему потоку, чем требовалось для простой фиксации. Уголь ощутимо темнел, избавляясь от едва заметного серого налета, и становясь при этом плотнее, весомее. Если приложить к нему ухо, можно было уловить слабый, низкий гул.
К концу рабочего дня у меня была первая настоящая эфирная батарейка.
Маленькая. Смешная. С каплей заряда, которого хватило бы разве что на мизерный разряд — гораздо ниже того, что я выдал Семену. Но это был уже
