Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич
— Ишь ты, тонко режешь, — заметил он почти с уважением. — Скажу. Только учти, Лис… — он ткнул мне пальцем в грудь, едва не поставив там новый синяк, — если зазнаешься — сам первым по лестнице полетишь. Я таких «особенных», знаешь где видел.
— А я таких «вожаков», — спокойно ответил я. — Вчера один такой меня убить пытался. Не срослось.
Кирпич на секунду потерял дар речи. Затем угрюмо ухмыльнулся, поднял кулак и… нехотя опустил обратно.
— Вали отселе, червь бумажный, — толкнул он меня рукою в плечо, да так, что я отлетел. — Пока я добрый.
***
Меня действительно ждала другая работа.
Вместо того, чтобы таскать ведра или разгружать повозки приказчиков, меня отправили помогать при канцелярии. Официально — за старательность и «некоторые способности к грамоте». Неофициально — чтобы убрать с глаз Семена раздражающий фактор, но при этом продолжать держать под надзором.
Меня посадили за маленький столик, выдали гусиное перо, простую железную перочистку, чернильницу и стопку сероватой, шершавой бумаги.
— Писать умеешь? — насмешливо спросил помощник настоятеля, сутулый парень в сером, не то монах, не то писарь.
— Немного, — уклончиво ответил я.
«Немного» означало, что я писал каллиграфией, которой учили сына дворянского рода, быстро, без клякс, помнил все уставные формы и даже пару древних стилей. Но показывать это сразу было бы глупо.
Мне дали образец — расписку о выдаче пожертвования: «Принято от купца такого‑то столько‑то ведер крупы для потреб сирот…» и велели переписать.
Я вывел первую строку нарочито неровно, будто вспоминая буквы. Вторую — чуть ровнее. К третьей рука якобы вспомнила правильный наклон и пропорции, но с легкими огрехами, которые мог бы допустить смышленый мальчишка, учившийся у какого‑нибудь полуграмотного дьячка.
Писарь склонился, посмотрел.
— Сойдет, — буркнул он. — Для реестров хватит.
Я отметил, что его собственные записи были куда хуже. И это меня вполне устраивало.
Пока он копался в шкафу, я краем глаза пробежался по столу: списки благотворителей, ведомости о приходе и расходе, описи имущества, жалобы, рапорты о смертности.
Смертность, кстати, была занижена. За минувшее время по обрывкам разговоров и букету общих болезней я уже успел понять: умирали чаще, чем значилось в книгах. Настоятель предпочитал не портить цифры. Полезная информация на будущее.
Но сейчас меня интересовали не бумаги, а то, что было под ними.
Пол.
Кабинет настоятеля, где я был утром, находился в конце этого же коридора. Узел подпитки располагался под ним, но поле от него расходилось по всей длине здания. Здесь, в канцелярии, эфир был чуть слабее, но все равно намного гуще, чем в общей спальне.
Пока переписывал формы, я прощупывал пол ногами. Детская стопа — хороший датчик: через нее легко проходила любая вибрация.
Из одного места, ближе к стене с иконами, исходило едва ощутимое тепло. Там эфир стекался плотнее. Значит, один из контуров от узла шел прямо сюда. Возможно, тут стоял не просто киот с иконами, а маленький вспомогательный фокус.
Я почувствовал и запомнил это место, даже не поднимая головы.
Работа оказалась нудной, но полезной. Я переписывал одни и те же фразы, но между строк вылавливал то, что в будущем могло стать рычагами: имена купцов, суммы пожертвований, даты приезда проверяющих из епархии. Несколько фамилий мне показались знакомыми — я когда‑то видел их на заседаниях Синклита.
Где‑то там, в другом конце города, эти люди считали, что контролируют такие места, как Никодимовская яма. А здесь, в этой самой яме, я начинал понимать, насколько они далеки от реальности.
К полудню у меня заныла спина. Слабое тело плохо переносило долгие часы сидения так же, как тяжелую физическую работу. Я попросил отойти в нужник — писарь махнул рукой, даже не взглянув на меня. Для него я уже стал чем‑то вроде элемента интерьера: полезный предмет, который делает за дьячка его грязную работу.
Вместо того, чтобы идти прямиком к выходу, я свернул чуть в сторону — к той самой стене с иконами. Там стоял высокий, темный киот, а перед ним — подставка для свечей.
Я оперся рукой о стену, делая вид, что пошатнулся, и тут же устремился вниманием вниз.
Под досками, под слоем известки и дерева шел контур. Сеть из тонких, но мощных нитей эфира, завязанных в рунный узел где‑то под центральной иконой. Узел дышал медленно и уверенно, как сердце большого животного.
Вот он, придаток приютской «души».
Если его ударить по-серьезному — можно обрушить весь дом. И привлечь внимание не только епархии, но и Императорской канцелярии. Если же научиться уводить оттуда лишь крохи, как я делал со Спальным оберегом, можно получить почти бесплатный источник энергии для своих фокусов.
Пока только для фокусов. Время больших дел еще впереди.
***
До обеда я продолжал работать в канцелярии: переписывал, считал, подносил. К назначенному времени писарь сам махнул мне рукой:
— Ступай, Лис. А то еще свалишься мне тут. Мне мертвые сироты в статистике не нужны.
Забота, достойная христианина.
Не сказать, что я уж очень-то и напрягался. После тяжелой работы во дворе комната писаря казалась райским садом. Но возражать я конечно же не стал. Быстро поднявшись из-за стола, пока дьячок не передумал, я поспешил к двери.
В столовой уже гремели котлы. Запах прелой капусты и перловки бил в нос. Впрочем, как и всегда. Дети толпились с мисками, тянули шеи, толкались.
Фрося стояла у своего боевого поста — возле котла. Широкая, словно дверной проем, рукава закатаны, щеки в красных пятнах от жара. Она орудовала половником, как копьем, раздавая похлебку с отточенностью механического привода. И все бы ничего, если бы не одно «но».
Каждый раз, когда она наклонялась к котлу, чтобы зачерпнуть еще порцию, ее лицо слегка перекашивалось. Не как у человека, который просто устал — по‑особому: губы сжимались, уголки рта падали вниз, глаза на долю секунды мутнели.
И каждый раз, выпрямляясь, она инстинктивно упиралась ладонью в поясницу.
Это движение я знал слишком хорошо. Видел его у солдат, кузнецов и грузчиков. Спина, искалеченная тяжелым трудом и холодом.
Я встал в конец очереди, наблюдая. Три наклона, три болезненные гримасы, трижды рука к пояснице. После этого Фрося, думая, что никто не видит, осторожно наклонилась вбок, пытаясь размяться. Не помогало — я это понимал по напряжению в ее плечах.
Когда подошла моя очередь, я поднес миску.
— Не задерживаемся! — рыкнула Фрося на автомате. — Быстро взял и
