Эра Бивня - Рэй Нэйлер
Часть навыков, которым Дамира их обучила, были слоновьими. Долгие годы – годы своей человеческой жизни – она наблюдала за жизнью слонов в дикой природе. Теперь она принимала роды у самок и учила их вставать кольцом вокруг детенышей в случае опасности. Впрочем, до появления браконьеров мамонтам здесь ничто не грозило. Ни один современный хищник не мог побороть мамонта.
Чему-то Дамира научилась у слонов, а что-то узнала из книг и научных трудов о мамонтах. Вооружившись навыками, усвоенными из жизни и из книг, она возглавила стадо и повела его за собой.
Запах костра.
Цепь воспоминаний уводит в прошлое. В то, другое прошлое, где Дамира еще была человеком. Удивительно, что в теле мамонта она получила прямой доступ и к своим человеческим воспоминаниям. Теперь она могла буквально туда переноситься. Так, как это делают слоны, то есть оживляя прошлое во всех физических подробностях и красках настоящего. Необходимые для этого нейронные связи существовали и в ее человеческом мозгу, однако человеческие способности к воспроизведению элементов прошлого опыта значительно уступали слоновьим: та память проносилась по синаптическим путям поверхностно, вскользь, многое путала и слишком легко перескакивала с одной ассоциативной петли на другую, а восстановленные картины получались искаженными и фрагментарными. Она была ненадежна и несовершенна.
Теперь все иначе. Память мамонта мгновенно вернула ее в прошлое.
Только потянуло костром – и Дамира уже там…
Вагамунда сидел перед небольшим костром, который они только что развели. После захода солнца стало прохладно. Он увидел, что Дамира дрожит, и насобирал дров. Она хотела его остановить, но у них не было с собой ни палатки, ни спальников. Только «лендровер».
«Лендровер» сломался, когда они пересекали территорию парка в поисках стада. Здешним слонам не вживляли устройства слежения, они бродили по землям свободно и без всякого присмотра. Рейнджеры не доверяли чипам и дронам, которые по-прежнему применялись в других парках. Чипированных слонов, говорили они, браконьеры находят первыми. На стада, за которыми наблюдают с дронов, обязательно нападают. Поэтому здесь слонов искали по старинке – патрулируя территорию.
Биологи и рейнджеры выслеживали слонов по свежему помету, недавно объеденным или сломанным веткам, по следам у водопоев. Так вернее. В тот день у «лендровера» полетел передний мост и вдобавок сгорела вся электрика, включая зарядное устройство. Терминалы сдохли.
Они были одни, и путь до лагеря предстоял неблизкий. Впрочем, еды и воды было достаточно, дорогу они знали, поэтому не особо волновались. Вторжения браконьеров изрядно подпортили им удовольствие от наблюдения за слонами, и все же времена были еще не самые страшные: самих рейнджеров и биологов никто пока не трогал. Цены на бивни на черном рынке росли не по дням, а по часам, однако войны за слоновую кость, в результате которых гибли целые популяции слонов в Судане, Южной Африке и Конго, здесь еще не начались.
Природа вокруг еще не утратила своей первозданности, превращавшей это неприятное происшествие в маленькое приключение. Незапланированный поход позволил им ненадолго отвлечься от тревожных мыслей и неразрешимых проблем.
Вагамунда рассказывал Дамире о своих студенческих годах в Гонконге. Он получил стипендию и поехал изучать методы сохранения видового разнообразия в самое густонаселенное место на Земле.
– Нигде, – говорил Вагамунда, – нигде я не видел мира настолько людного, настолько урбанистического, настолько оторванного от природы и непохожего на здешние сельские края.
Отец и дед Вагамунды работали в кенийских заказниках. Сам он никогда не был городским жителем и до поступления в университет ни разу не бывал даже в Найроби.
– Метафорой города для меня стали термитники. Таким запомнился мне Гонконг – башни наподобие тех, что воздвигают термиты, только не из красной глины, а из стекла и стали. На людей там всегда смотришь сверху, а если спускаешься к ним, то попадаешь в безликую толпу. Слишком много людей, от этого они все на одно лицо. А я вырос здесь, где принято знать всех зверей и всех людей: что они делают, как живут, где их место. Учишься узнавать их издалека, по походке и силуэту. В Гонконге все сжато, перемешано, безымянно. Всюду толпы. Массы. И в этой массе я всегда чувствовал себя чужаком. Не только из-за цвета кожи – хотя это тоже сыграло роль, – скорее из-за совершенно чуждого мне городского образа жизни. Из-за плотности населения и отсутствия каких-либо связей с природой. С чем-то кроме этих бескрайних рукотворных каньонов и башен.
Однако со временем я осознал, что Гонконг тоже связан с природой. Да, у меня открылись глаза! Но увиденное мне не понравилось. Связь города с природой состоит лишь в том, что он вбирает ее, засасывает в себя. Поглощает. Гонконг был подобен водовороту: со всех концов света в него прибывали корабли, влекомые ветрами коммерции, и краны снимали контейнеры с судов, похожих на огромные плавучие города, заполненные всем, что только мог предложить мир. Я увидел поток вещей – рукотворных вещей, но не только. Там были растения, овощи и фрукты со всего мира. Срезанные цветы, даже с моей родины. Наш кофе. И, конечно, слоновая кость.
Поначалу изделия из нее попадались мне изредка. Шахматы однокурсника, которые в его семье передавались из поколения в поколение. Старинный набор для игры в маджонг в витрине магазина. А потом я стал замечать слоновую кость буквально всюду. В одном офисе на почетном месте висел за стеклом резной бивень, превращенный руками мастера в вереницу идущих гуськом слонов. Целый мир! Произведение искусства. Прекрасные и безжизненные слоны, рожденные из убитого слона, вырезанные из его тела. Когда-то это был его зуб, его инструмент, часть его жизни.
Среди небоскребов уцелело несколько старинных, забитых торговыми лавками улочек, унаследованных новым Гонконгом от старого. Эдакие заметки на полях, обойденные вниманием прогресса. И вот там, в витринах, красовались всевозможные диковинки. Куда ни глянь – всюду она, слоновая кость. Украшения, статуэтки, личные печати, давно утратившие какой-либо практический смысл, шахматные фигуры и фишки для настольных игр. Слоновая кость, превращенная в бесполезные безделушки, пропитанные кровью моей родины. Ей можно придать любую, самую причудливую и прекрасную форму, но начинается все с убийства. Нет, хуже: все начинается с убийства, которое происходит где-то очень далеко. В таком месте, где мастера, видящие в слоновой кости лишь сырье, материал для творчества, никогда не бывали. Им нет дела, что там происходит. Ведь это зона добычи.
Так началась моя политическая жизнь. Странное место для появления на свет политических убеждений молодого кенийца – среди заваленных безделушками антикварных лавок, в сердце чужого мира, на постижение которого
