Эра Бивня - Рэй Нэйлер
По какой-то причине – вероятно, потому что я вырос здесь, среди слонов, – мой взгляд в первую очередь всегда притягивала слоновая кость. Светлая и сияющая, она белела среди прочих объектов на витринах, как опарыши в ране. В конце концов до меня дошло: да, я знаю, каково это – жить в зоне добычи. Расти там, где у природы отбирают все ценное. А слон… слон сам – зона добычи. Так было испокон веков. Слоны громадны, но история эксплуатации их вида еще громаднее.
Вот тогда я и понял, что стану рейнджером. Постараюсь использовать полученные в университете знания для борьбы с этой эксплуатацией. Родители, конечно, прочили мне совсем иное будущее. Они представляли меня ученым в очках и ослепительно-белом халате, с приятной улыбкой на устах и шариковой ручкой в нагрудном кармане. Они думали, я буду жить в другой стране – то есть практически в раю. Там, где царит порядок, где у каждого дома свой ухоженный сад, где в магазинах с тихой музыкой продается все, что душе угодно, и для покупки достаточно одного прикосновения терминала или просто кивка. Но я больше не видел для себя такого будущего. Потому что у меня открылись глаза.
Искры от костра вспыхивали в холодном воздухе мимолетными созвездиями на фоне других, более постоянных созвездий в черном небе.
– Такова моя история, Дамира. Вот почему я здесь. – Вагамунда умолк, затем спросил: – А ты почему?
Дамира помнила, как больно резанул ее этот вопрос. Как она носила его в себе неделями, пытаясь найти ответ. Как он зрел, загнаивался и отравлял все вокруг сомнениями. Эти сомнения развеялись лишь позже, когда в парк пришла война и размышлять стало некогда.
А в тот вечер Дамира просто засмеялась.
– Потому что дядя подарил мне плюшевого слона!
Засмеялся и Вагамунда.
– Наверное, твои родители тоже хотели тебе иного будущего.
– Мне кажется, они про мое будущее вообще не думали. Поэтому я была вольна выбирать любое.
– Хм.
Вагамунда помолчал. Дамира наблюдала за его лицом: отсветы пламени превратили его в иссеченные тенями оранжево-желтые долины на темном фоне. Самые глубокие тени на дне каньонов сливались с ночной тьмой.
Она часто возвращалась в эту ночь – в это место, высеченное из глыбы забвения. Однако теперь, сидя у костра рядом с Вагамундой, она ощущала себя странницей. Гостьей из того времени, когда его уже нет в живых. И ее самой тоже нет. Дамире хотелось сказать ему: Я все помню. Теперь я ничего не забываю. Я буду помнить тебя, Вагамунда, все время, что отведено мне на этой Земле. Мы с тобой всегда будем встречаться здесь. Это наше место.
Вагамунда носком ботинка пихнул обратно в костер вылетевший оттуда уголек.
– Что ж, Дамира… думаю, есть люди родом откуда-то – как я. И люди родом из ниоткуда, как ты. И те и другие наделены силой.
Запах костра повел ее дальше, в детство, к раскрытому на кухонном столе учебнику биологии. Она подняла глаза от учебника и увидела, как через дорогу полыхает такой же старый бревенчатый дом – горит жарко и ярко, несмотря на метель.
Однако в ее памяти были и другие участки – отдельные звенья, которые больше никуда не вели. Целы ли те воспоминания? Плывут ли они в пустоте подобно планетам, преодолевшим притяжение своих систем и обреченным навеки парить в межзвездной тьме? Или растаяли со временем, рассеялись, чтобы снять с нейронов задачу по поддержанию ненужных связей?
Часть ее воспоминаний не мог оживить даже мозг мамонта. Очень большую часть.
Запах костра усилился. Она тихо шла вперед. Остальные заметили, что она старается не шуметь, и последовали ее примеру.
Уже близко.
10
Дрон заметил в ночной тьме треугольник из стоящих рядом «Бурлаков». Посередине горел костер, рядом сидели двое. Дрон покружил над ними, словно пытался ответить на вопрос. Раздумывал. Затем с едва слышным шелестом винтов – не громче хлопанья крыльев летучей мыши – присел на крышу одного из вездеходов, с которой открывался вид на людей.
Они тихо говорили. По-русски.
– Не знаю, помнит ли она меня. Вспоминает ли. Лично я ни на минуту о ней не забываю. Мы поместили ее в это тело и отправили одну в степь. Столько лет прошло, а она до сих пор там. Я не лезу. Не хочу напоминать о плохом, причинять новые травмы. Но иногда я представляю себе, как ее найду.
– Что ты скажешь?
– Вот именно. Поэтому я и не пытаюсь ее искать. Что можно сказать человеку, которого ты своими руками воскресил и превратил в монстра?
– «Монстр» – не совсем подходящее слово…
– Да… Я не в том смысле. Под монстром я имею в виду нечто необычайное, непостижимое, лежащее за пределами человеческого понимания. Нечто – некто – совершенно новое. Мы превратили ее в создание, которого прежде никогда не существовало на нашей планете. И это только начало. В кого она превратилась там после стольких лет такой жизни? Столько лет она была их вожаком. Спасала их. Да, у нее все получилось. Она действительно их спасла. Они погибали, популяция неуклонно уменьшалась, эксперимент провалился. А теперь в заказнике целых три стада. Я старею, но с каждым годом все тверже убеждаюсь, что у заказника есть будущее и без меня. Благодаря ей. Помню, как на грани краха мы спрашивали себя…
– Как заставить мамонта быть мамонтом? Да, я помню.
– Верно. Как заставить мамонта быть мамонтом, а не просто волосатым слоном, угодившим в морозильник? Что нужно сделать, чтобы они поняли, кто они и как нужно жить в том месте, где им приходится жить? Теперь мы знаем ответ. Нужен тот, кто знает или, по крайней мере, может вообразить – каково это – быть мамонтом.
